Синдром Гоголя

Грених слушал начальника милиции, все это время глядя на Дмитрия Глебовича. Тот умоляюще глядел в ответ.

— Теперича надо бы все это собрать по порядку. Ты ж глянь, какая здесь увесистая кипа. Неужто это все за одну только ночь отпечатано? Я поинтересовался у работников типографии, – говорил начальник милиции Грениху, – Зимин не лжет – он на машинке печатать так и не научился. Но вчера вечером он заперся и на зов не отзывался. Однако наборщик клянется, что, сколько ни заходил к нему, все из щелей страшно дуло, будто окно настежь распахнуто, и доносился такой дьявольский треск от быстро-быстро нажимаемых рычажков с буквами, что только диву оставалось даваться, кто б мог так по клавишам стучать. А еще в помещении под комнатой Зимина потолок порой ходуном ходил от неистовых шагов. Стены дрожали от ударов. А ты вона погляди, все обои в кровавых отметинах. Головой бился, Зимин? – нагнулся к нему начальник милиции.

Тот брезгливо поджал губы, смежил веки и отвернулся.

Грених чуть наклонился к Дмитрию Глебовичу и произнес тихим, доверительным голосом:

— У вас, кажется, печень пошаливает. Так не тяните с визитом к врачу.

Зимин раз глянул на него, съежился. Разноцветный взгляд профессора, который умел препарировать не только тела, но и души, заставил его притихнуть.

— Не тяните с этим, – повторил Грених; и Зимин чуть качнул головой, давая понять, что прекрасно понял, что Константин Федорович имеет в виду убийство монаха, в котором обещал повиниться. Тот собрал рукопись со стола и вышел, слыша за спиной, как начальник милиции поручает секретаря Домейке. Плясовских нагнал Грениха на лестнице.

Выйдя на улицу, они молча принялись раскладывать страницы на брезентовой накидке коляски, на сиденье мотоциклетки, в надежде собрать их по порядку. На это могло уйти сутки, недели. В конце концов можно было все бросить и так и не понять, что сокрыто в этих строках. Но Грених знал – Зимин прекрасно умеет печатать на машинке, и это его работа, потому как это полная чушь, что ответственный секретарь, делопроизводитель не имел бы такого простого навыка – вставлять бумагу в каретку.

Они вертели страницы во все стороны, пробовали собирать по смыслу, но очень скоро обнаружили, что те пронумерованы карандашом с обратной стороны каждый. Легкий, едва заметный росчерк в виде арабской цифры стоял в верхнем правом углу.

К удивлению Плясовских, Грених достал из кармана какую-то смету, написанную Зиминым, и протянул ее начальнику. Тот нашел абсолютное и неоспоримое сходство карандашного росчерка с почерком секретаря – все цифры в бухгалтерии он писал особой манерой, подражая рунам. Точно такими же руническими цифрами – угловатыми, состоящими из одних только прямых линий – были подписаны все страницы рукописи. Этот чрезвычайный педант, прежде чем свою повесть разбросать по коморке и по двору, конечно же, пометил порядок страниц, в надежде, что пометки останутся заметными только для него одного.

Теперь повесть легко можно было собрать по порядку. Возбужденный, недовольный, что придется потратить на чтение уйму времени, Плясовских стал расхаживать из стороны в сторону, жадно читая по диагонали, быстро-быстро убирая листы бумаги один за другим в сторону, Грених принимал уже им просмотренное, пробегал глазами по строчкам, выхватывая из текста отдельные куски. Но такое поверхностное ознакомление с уликой никуда не годилось.

— Ишь, сочинитель! – воскликнул Плясовских, отбросив на коляску последний лист.

— Что вы обо всем этом думаете? – спросил Грених, присовокупляя его к остальным и принимаясь выправлять стопку.

— Очень талантливая инсинуация, – отмахнулся начальник милиции.

— И вы не усмотрели в ней угрозы Офелии? Меня лично только то место смутило, где он сознается Зимину, что убил Офелию.

— Это написал сам Зимин в минуты припадка ревности.

— От лица Кошелева?

— Его манеру я знаю, – махнул рукой Плясовских. – Кошелев злыдень и ехидна, на такие высокие и жалостливые ноты он не был способен. А пробирает аж до костей, ей-богу, я впечатлен. И эта могильная сырость, духота, теснота, будто сам в гробу побывал. Брр.

— Вы читали его романы?

— Пуфыф, – издал насмешливое начальник милиции, закатив глаза. – Нет, конечно.

— Но тогда как вы можете утверждать, что это не Кошелев?

— А вы? Вы читали?

— И я нет.

— Много в рассказе неувязок и моментов, которые просто стали достоянием общественности и вошли ровным рядом в повесть. Кошелеву никто глаз не сшивал, вы сами, кхе-кхе, это изволили наблюдать. А тут он пишет, что глаза ему сшили. Не позволю Дмитрию Глебычу это публиковать, хоть пусть он весь лоб расшибет. Поэт сыскался, тоже мне.

В который раз Грених был вынужден столкнуться с искаженным восприятием образа Карла Эдуардовича. Конечно, Кошелев сделал все возможное, чтобы его ненавидели и презирали. Но никто и не видел его истинную сущность: уязвимую душу творца. Оттого-то и напялил он маску клоуна и легкомысленного негодяя, чтобы спрятаться под ней, как броненосец под своим панцирем.

— Вы позволите, я повесть заберу? Надо ее как следует изучить.

— Да пожалуйста! Только зря потратите время. Зимин того и хотел, чтоб к шумихе примазаться, славы кошелевской немного заполучить, погреться под ее лучами. Но пусть знает, печатать не позволю.. гадость эту.

— Вы считаете, что Кошелев мертв? – веско спросил профессор, припоминая, с какими жаром Зимин утверждал, что видел его нынешней ночью живого.

— Конечно! Его убил отец Михаил. Но пока мы не найдем тела, доказать это будет трудно.

Начальник милиции не особенно старался что-либо уладить. Он, казалось, просто дожидался, пока все уладится само собой, да на Грениха часть своих обязанностей ловко скинул. Городок маленький, всеми позабытый, часть большой волости с деревнями, селеньями, по которым и без Карлика все еще шныряла тьма шаек и непойманных разбойников. Константин Федорович было хотел Аркадию Аркадьевичу рассказать о том, что Зимин в состоянии аффекта выкопал Карла Эдуардовича и убил монаха. Но он уже смалодушничал и позволил ему самому об этом поведать.. Решил повременить.