Страница 68 из 98
В ее глазах показались слезы. Грених увидел, как в блестящих зрачках заплясало отражающееся пламя свечи.
Она яростно тряхнула головой и отняла свою руку.
Грених поднялся. Он прочел тонну лекций по психиатрии и психологии, а сейчас не мог объяснить собственных чувств и внутреннего состояния напряжения, которое толкало его говорить не то, что нужно, думать не то, что следует, и не знать, куда девать собственные руки. Знать-то он свое состояние знал и понимал прекрасно, что все его чувства – лишь позорная химия, но совладать с ними было куда сложнее, чем читать об этом студентам. Сорок лет в будущем году, и вдруг испытать непростительное стеснение в обществе молоденькой пациентки!
Прохаживаясь, он то стискивал ладони в кулаки, убирая руки в карманы брюк, то вынимал их и складывал за спиной. Наконец остановился, заставил себя посмотреть на нее, наблюдая, как при взгляде забилось опять сердце. Как гимназист, ей-богу. Но глаз не отводил, размышляя, как приступить к лечению. В чувствах надо уметь признаваться, хоть бы даже самому себе, чтобы невымолвленные эмоции не стали потом поперек горла.
Решительно взяв со стола оставленный на нем ежедневник и маленький карандашик, он положил их ей на колени, в страхе ожидая, что оба эти предмета просто полетят на пол.
Но она положила свои руки поверх записной книжки. Потом медленно раскрыла ее и прямо на коленях стала писать, старательно выводя буквы. Она писала долго, тяжело нависнув над страничкой, но не останавливалась, не поднимала глаз. А он, затаив дыхание, смотрел, находясь в нескольких шагах. Прочесть не мог – так далеко не видел. Не смел двинуться, чтобы не спугнуть. Строчки множились, а он про себя молил ее не останавливаться, все высказать. Это будет отправной точкой в терапии. Это и будет началом. Ведь Грених так и не нашел, как подступиться, с какой подойти стороны. Он не знал ее отношений с Офелией и с дядей. В их семье, в этом городе, затаившемся в лесу, как призрак, где кладбище не огораживали забором, и оно было частью жизни, царило что-то страшное, неприятное, липкое. Невольно Грених вспомнил слова Зимина, когда тот гнал профессора от себя. Он сказал, что Грених ничего не знает и никогда ничего не поймет. Теперь, когда он застрял здесь так надолго, даже успел умереть, воскреснуть, испытать влечение, страх, боль, понять все он был просто обязан.
Поставив точку, она смущенно протянула Грениху книжку.
«У вас глаза добрые, профессор, почему вы избегаете смотреть открыто? Не мучайте расспросами, легче мне не станет. Уже никогда. После всего мне только и осталось, что яду принять или сотворить петлю. Он так очерствел и душой, и сердцем, и помыслами, что уже ему не помочь. Он обещал покончить с жизнью сам. Раньше бы я пришла от такого в ужас. Но сейчас ясно вижу, что это для него единственный выход. Все тлен, нет ни Бога, ни веры, ни рая, о которых так страстно, помню, говорила маменька. Каждый день говорила. А я, глупая, верила. И отцу Михаилу верила, а он вот так.. Он теперь покинул наш проклятый город. Отпевать Захара Платоновича приходил священник из соседнего села. Наскоро отслужил и бежал. Потому что верит, но не в Бога, а в дьявола. И его боится. Уезжайте, Константин Федорович, увозите дочку. Он и до вас доберется. За вас боязно. Уезжайте, пожалуйста. Мне будет покойней, если вы с Майкой будете подальше отсюда. Она такая славная девочка. Умру, если вы из-за доброты и благородства поплатитесь жизнью».
— Ничего не понятно! – невольно Грених пробормотал это вслух. – Кто очерствел душей? Кто самоубийством покончить обещал? Отец Михаил или Кошелев?
Ася сорвалась, кинулась к окну, вцепилась пальцами в подоконник и так громко и отчаянно всхлипнула, что во сне засопела Майя.
Константин Федорович бросил взгляд за плечо, убедился, что девочка не разбужена, и, преодолевая неловкость, решительно подошел и приобнял Асю за плечи. Она не отстранилась.. В нос ударил запах ее волос, теплый, пудровый. Мелкие прядки прикрывали уши, нахмуренный лоб, прилипали к мокрым губам. Грених поймал себя на том, что не слышит ее плача. Движение ее плеч и вздрагивание спины проходило в абсолютном беззвучии. В нем жило только зрение и обоняние. Он осмелел и прижал ее к себе сильнее, стараясь ласково успокоить, гладил по волосам.
Ася взяла у него из рук записную книжку и на самой обложке начертала печатными, нервными буквами, из-за темного материала оставшимися почти незаметными. Но Грених прочел: «Мне страшно». Она тут же перевернула книжку надписью вниз, будто стыдясь, борясь сама с собой, по лицу полились безмолвные слезы.
— Ну будет, будет.. Вам здесь оставаться нельзя, – тихо прошептал он. – К черту здешних убийц, уедем завтра утром. Этот город как будто проклят – такая у него нездоровая атмосфера, что отчаянные мысли никак не дадут трезво все взвесить. Пройдет время, и вы забудете это все. А сейчас, пока я здесь – рядом, и ружье есть, в дом никому не пробраться. Переждем ночь, утром уедем. А случится так, что он ломиться сюда начнет, я за вас жизнь готов отдать.
Ася всхлипнула, подняв на него глаза, и опять замотала головой, раскрыла ежедневник и написала:
«Он вас убьет, если не уедете».
— Он уже пытался, не получилось, – отрезал Грених.
В ее лице загорелся ужас, губы побледнели, глаза стали еще больше.
— Если бы вы сказали, кто.. кто убить хочет, мне было бы проще..
Она перелистнула страницу и застрочила вновь:
«Вы не знаете, на что он способен. Он сущий дьявол. И если я раскрою его злодеяния, то он не отпустит тетю, будет ее преследовать.. Но я не смею, не должна Вашей добротой и благородством злоупотреблять, подвергая Вас опасности. Уеду с Вами – он преследовать будет. А здесь я как будто для него не опасна. Придет – попугает, уходит..»
Грених читал, стоя за ее спиной. Она жалобно, ожидающе смотрела ему в лицо снизу вверх, и, когда он перенес горестный взгляд со строчек к ней, склонилась опять и написала:
«Вы мне очень нравитесь».
И едва он успел это прочесть, она отбросила карандаш и, обвив шею профессора, мокрой щекой прижалась к его груди, как дитя, ищущее защиты.