Синдром Гоголя

Глава 10. Отец Михаил

Воротами монастырь смотрел в противоположную от города сторону, подъехать к ним можно было, лишь обогнув Зелемск кругом. А для того требовалось выйти на шоссе и потратить с полчаса на весь путь. Но диагональ кладбища, как бы объединявшего город с монастырскими землями от севера к юго-западу, составляла самое близкое меж ними расстояние.

Могила Кошелева находилась немного правее пути. Грених давил в себе желание пойти глянуть еще раз, но надо было спешить. И, может статься, преосвященный Михаил тоже в спешке не стал заглядывать к новопреставленному, ведь доложили о болезни председателя, и он торопился того навестить. Мыслями Константин Федорович вновь отчего-то вернулся к Зимину, его ожогам и к ожогам на теле Аси, его перевязанной полотенцем руке и окровавленной ступне. И если он на кладбище был, отчего его Грених там не видел? Но, наверное, уж не стал бы Зимин сам себя так истязать. Как-то нехотя подумалось, не вонзил ли в щиколотку бедному секретарю зубы разъяренный хищный мертвяк?

О чем только не подумается в минуту, когда бежишь, за руку держа ребенка, минуя молчаливые надгробия, понурые статуи ангелов, покосившиеся кресты под затянутым серыми тучами безмолвным, тяжелым небом, в то время как, быть может, где-то рядом, за соседним камнем, прячется голодный упырь.

Погост вскоре вывел на узкую дорожку. Перед профессором встали белые чистенькие стены монастыря. Надвратной колокольней тот обращался к лесу. Это была монументальная, массивная, будто выросшая из-под земли, сахарная глыба с золочеными шпилями. Островерхие арки проемов черными, мрачными дырами слепо глядели в небо, отражая очертания облаков. Ворота и калитка плотно замкнуты. Но едва Грених занес руку, чтобы постучать, тотчас калитка распахнулась, и выглянула голова одного из насельников.

— Вы к преосвященному? – тотчас осведомилась голова.

Грених лишь неловко кивнул.

— Тогда просим, пожалуйте. Вас давно ожидают.

Невольно Константин Федорович глянул на Майку, придется, наверное, оставить ее за пределами мужского монастыря, но девочка, по обыкновению своему, сунула руки в карманы пальто, подняла подбородок, оттопырила губу и невозмутимо шагнула за порог калитки, – монах-келейник и слова поперек не успел молвить.

Короткие, взъерошенные колючки волос Майки, торчавшие из-под буденовки, ставший, увы, неопрятным костюмчик, ботинки, вечно заляпанные грязью, сослужили добрую службу. Ее приняли за паренька, как случалось всегда, и пропустили. Не желавший оставлять ребенка на проселочной дороге, Грених с облегчением промолчал.

Облагороженный фруктовыми деревьями, клумбами монастырский двор ярко сиял вспыхнувшими желтыми, красными, белыми и фиолетовыми огнями – то отцветали гелениум, безвременник, бегония и хризантемы. Ступив внутрь, Грених тихо шепнул Майке, чтобы она не раскрывала свое девичье инкогнито.

Девочка криво подмигнула отцу:

— За кого ты меня принимаешь?

Они шли за монахом; невольно взгляды приковывало не менее монументальное, нежели надвратная колокольня, строение монастырского храма – тоже белое, будто сахарное. Покатый свод венчало несколько барабанов с крохотными черными главками, делавшими храм похожим на ощетинившегося большого ежа. Под барабанами – кокошники, все как один исписаны свежими фресками. Все тело храма будто изрезано и изрыто закомарами, а в них тоже роспись. Издали церковь казалась обсыпанной звездами, и только приблизившись, можно понять, что звезды – это лики святых.

И такое количество их было в углублениях закомар и кокошников, что Грених усомнился, жительствовало ли на земле русской столько святых душ.

— Это все владыка, преосвященный Михаил расписывает.. – Келейник заметил удивленные взгляды профессора и его маленького спутника. – После погрома ему все сии святые, каждый, в видениях явились и дали благословение свой лик изобразить на стене храма в память о погибших в годы богоборческой власти. Каждый, кто снился, брал за руку владыку, вел к стене и говорил, где угодно изобразить его. Каждому свое место нашлось. А сколько мироточивых икон из-под кисти преосвященного Михаила выходит нынче. Святые плачут по наступившим горьким временам. Каждая икона о чем-то сообщает. И только ему и ведомо о чем.

За храмом стояли одноэтажные простенькие постройки, выбеленные – по толщине побелки видно было, что раньше стены ежегодно обновлялись, но ныне ремонтных работ давно не производилось. В углу двора скромно ютилась деревянная звонница из сруба – тоже, как оказалось, творение рук викарного архиерея.

В келье преосвященного Михаила было светло от множества всюду расставленных свечей и совершенно не чувствовалось тесноты. А келья оказалась очень маленькая, здесь он жил, когда сам был келейником, с тех пор тут и остался, несмотря на высокий сан, – успел поведать насельник. Кроватью ему служила узкая лавка без матраса и подушки. Все кругом было густо уставлено всяческими банками, бутылями, склянками, ведрами, всюду лежали кисти, использованные палитры, валики, в углу ворох аптекарских пакетиков. К серым, невзрачным стенам прислонены подрамники и три иконы – одна большая с изображением в полный рост святого в белом хитоне и коричневой далматике, со свитком в руках. Другие – чуть меньше, они блестели только что нанесенным лаком. Видно, по возвращении из типографии святой отец поспешил вернуться к прерванной работе.

Грених невольно зажмурился и поморщился, войдя в узкую дверь, – такой тяжелый воздух был внутри. Пахло олифой, льняным маслом, яичным белком, едкими кислотами, аммиаком.. С подозрением Грених оглядел расставленные склянки, и невольно подумалось, а не отсюда ли кислота, сотворившая ожоги на теле Аси и лице Зимина?

— Лучше побудь на свежем воздухе, – успел шепнуть Майке Константин Федорович и невольно потянулся в карман за платком. Преосвященный Михаил не сразу заметил гостей. Закатав рукава и заткнув подол подрясника, стоял голыми коленями на каменном полу и возил ладонями по поверхности, распределяя масляный лак по будущей иконе.

Он мог бы долго так стоять, Грених все не решался его отрывать, но тут архиерей поднялся, отошел в сторону и открыл взору профессора свое творение. Тот аж дар речи потерял, узнав в лике святого лицо Кошелева. Обомлел, сраженный, и не расслышал приветственных речей преосвященного.