Синдром Гоголя

— Так преосвященный Михаил до сих пор у него! Такая уж истерика с бедным Дмитрием Глебовичем была, просто страсть. Он явился сегодня под утро весь в грязи и крови, в порванной шинели, с ярко-красным ожогом на щеке. Будто кто пощечину ему залепил, да так сильно, что теперь, видно, шрам на всю жизнь останется.

Грених невольно посмотрел на Майку. Та ухмыльнулась краешком губ и скрестила руки на груди, всем своим видом подав, что она все-то уже знает, обо всем догадалась.

— А уходил когда?

— Его не было весь день. До полудня он не показывался здесь, внизу, потому как еще вечером предупреждал, что болен. После похорон он очень мучился коликами, с вечера до следующего полудня. Потом прибежал Домейко.. младший милиционер, сказал ему что-то, чего я не расслышал, мол, что-то с могилой Карла Эдуардовича. Он схватил шинель, и до самого раннего утра я его не видел. Вернулся и своим ужасным видом и стонами перебудил всю редакцию..

Тут послышались шаги. С лестницы, которая хорошо просматривалась в дверном проеме, спускалась черная фигура преосвященного.

Если сейчас архиерея не остановить на ступенях, дать войти в залу библиотеки, то в компании работников газеты доверительного разговора не случится. Ничего не сказав, Грених устремился к лестнице, батюшке навстречу.

— Будьте любезны, владыка, на пару слов, – шепнул Грених и попросил того вернуться на площадку выше.

Преосвященный Михаил, видно, с тех пор и не присел, все носился по кладбищу, искал беглеца. Одежда его была по подолу заляпана брызгами, локти перепачканы, скуфья измята. В лице тревожная усталость, под глаза легли тени, рот ожесточился.

— Что вам сказал на исповеди Зимин? – тотчас рубанул Грених.

— Этого говорить нельзя, – взметнул бровями тот.

— Придется. – Константин Федорович сжал его локоть и, отводя к стене, поведал о несчастье, произошедшем сегодня ночью с Асей, добавив, что если святой отец будет отмалчиваться, то придется звонить в Москву и вызывать следователя по особым делам.

Лицо владыки побелело, он прикрыл глаза, простонав:

— Ох, что творится, что делается! Диавол прикрывается им. Он вроде как и молится, и служит высокому, а работает сатане. Вот что есть самое сильное коварство его – двуличность.

— О ком вы?

— О том, кто за всеми этими злодеяниями стоит. И никому не ясно имя того демона. Может, один я во всем виноват.

И столько искреннего горя было в лице святого отца, что Грених невольно пожалел его.

— Преосвященный Михаил, вашей вины здесь нет, не смейте на себя наговаривать. Я лично Кошелева осмотрел, и он был мертв. Тогда, признаюсь, дал слабину, не настоял на своем, сказал, что отказываюсь констатировать смерть, коли у пациента диагностирована нарколепсия. Но кто я такой, чтобы решать?

— Все верно вы поступили.

— Говорю вам, Кошелев был мертв.

— Все в руках Господа. «Мне отмщения, и аз воздам». А коли нарколепсия всему виной, тогда только на Бога остается уповать..

И все-таки ушел.

Грених бросился вверх по лестнице к квартире секретаря. Преосвященный не имел прав нарушать тайны исповеди, но Зимина можно было припереть к стенке.

На втором этаже помещались квартиры работников типографии. Дверь комнаты Зимина, расположенной в самом конце, Константин Федорович нашел без труда по эмалированной табличке с именем и характерным отметинам – по обе стороны коридора вели к жилищу секретаря яркие кровавые следы пальцев на стенах. Зимин шел к себе домой, приваливаясь к стене и отчаянно пачкая ее.

Сначала Константин Федорович принялся колотить в дверь, но вдруг вспомнил, что ведь Зимина только что оставил архиерей.. Нажал на ручку и тотчас оказался в тесной, темной комнатушке с узкой металлической кроватью, платяным шкафом и маленькой конторкой у окна, наполовину затянутого бумазеей. Облепленная сухой грязью одежда брошена на стуле рядом. Конторка заменяла Дмитрию Глебовичу письменный стол и была вся залита стеарином, кругом – на подоконнике, на полу, на стопках книг валялись свечные огарки, свидетельствовавшие о том, что Зимин ночами напролет работал с бумагами. На конторке красовалась печатная машинка «Ундервуд», по короткому завещанию перешедшая Зимину от Кошелева. Зимин машинкой пользоваться не умел. В каретку листок бумаги был воткнут так, будто Дмитрий Глебович не подозревал о наличии рычагов и прижимного валика. «Странно, – мелькнула мысль у Грениха, – заведует типографией с такими сложными механизмами, как монотип, а тут с кареткой не совладал». На конторке рядом с пишущим агрегатом помещалась чернильница, засаленное гусиное перо и пачка бумаги, исписанной тонким, колючим почерком. Поэт предпочитал работать по старинке, не признавал ни стальных перьев, ни химических карандашей.

Металлическая кровать скрипнула, из-под одеяла вынырнула лохматая голова, а следом и сутулые плечи Дмитрия Глебовича, облаченные в чистую холщовую толстовку.

Зимин неподвижно уставился на профессора. На левой скуле и шее – ожог пятерней. Ладонь обмотана окровавленным полотенцем, из-под одеяла выглядывала ступня с кровоточащей раной. А ожог – такой же растянутый, как у Аси: длинными, уползающими с щеки к ключице змеями вился он, будто некто, по мнению Майки, в медицинских перчатках засадил Зимину хорошую пощечину, и рука скользнула по инерции ниже, задев кожу под рубашкой.

Грязная комната Аси и запачканная одежда секретаря, одинаковые ожоги, оба были в крови. Что это могло значить?

— Вы, товарищ профессор, опоздали, – сиплым голосом выдал Зимин, продолжая сидеть в постели и опираясь здоровой рукой о подушку.

— Опоздал к чему? – Грених сделал еще шаг, на что Зимин отозвался резким движением назад.

— Не подходите ко мне! – лающе прикрикнул он, в глазах вспыхнуло отчаяние.

— Спокойно. – Грених доверительно протянул раскрытую ладонь. – Вы, вероятно, стали свидетелем чего-то очень странного и необычного. Вам следует об этом рассказать. Зимин, я предлагаю для начала успокоиться.

— Я уже все батюшке рассказал, не трогайте меня, подите вон. – Секретарь осклабился и вдруг испуганно отполз к изголовью, подтянул колени и прижался к стене. На серых простынях расползлось красное пятно от окровавленной пятки – ему будто собака вцепилась в лодыжку и рвала во все стороны. – Не трогайте!

Он с ужасом уставился на протянутую Гренихом ладонь. Грених в недоумении опустил ее и убрал за спину.

— Кто вам поставил эту отметину? – спросил он.