Синдром Гоголя

Фабрику Грених узнал по описаниям Карла Эдуардовича тотчас же. Большим грибом показалась на пути кирпичная стена торца, будто гигантский сиамский близнец, состоящий из трех сросшихся коробок. Первый близнец – крепенький, в четыре этажа с широкими полуарками-окнами и рядом узеньких бифорий под двускатной крышей. С другого конца жался второй брат с односкатной крышей и линией бифорий, повторяющей рисунок кровли. Окна шли будто под углом, и казалось сие строение кособоким уродцем. А меж правым братом и левым была зажата узкая, прямая, как каланча, их сестрица. Она выдавалась над братьями с суровой прямотой сухопарой домоправительницы и была украшена пустыми оконными проемами, наспех заложенными кирпичом.

Нескончаемой лентой обвивал это величественное нагромождение неоштукатуренного кирпича невысокий каменный забор. В дали заваленного мусором двора тонули строения цехов. А водонапорная башня – тоже сложенная из кирпича – тонула в серой дымке низких облаков.

Дружинники вошли внутрь, Грених же почему-то встал у ворот, не решился заступить черту кошмаров литератора-альбиноса. Было в этой мрачной заброшенности что-то неприятное и отталкивающее, будто стены вобрали страдания и боль их хозяев, застыв ледяной глыбой на века. И без того теперь белое, как у привидения, лицо Кошелева с прозрачными глазами, обрамленными белым пухом коротких ресниц, со светлыми бровями и усиками будет преследовать, глядеть с укором. «Похоронили меня заживо! Как же так, доктор?»

«Нет, – мотнул головой Грених, удаляясь, – умер, умер, не смей думать всякой чуши».

Дождь, казалось, только усиливался. Он так долго собирался, что обрушился на город с небывалой мощью. Непогода порывами ветра срывала с деревьев остатки золотых покровов, швыряя листья прямо под ноги и в лицо. На земле они мгновенно превращались в серое, склизкое покрывало. Дождь был точно заодно с пропавшим покойником, укрывал его хлесткими струями, а тех, кто с таким тщанием искал беглеца, настойчиво хватал за руки, за полы одежды, толкал назад, мешал идти.

Насквозь промокшие, озябшие, как воробьи, без устали они взывали к Кошелеву осипшими голосами, прося его отозваться, показаться, вернуться. Одному богу было известно, где он засел, и в сознании ли, в своем ли уме? С каждым часом бесплодных поисков Грених впадал в еще большее уныние. Его терзала злоба на собственную совершенно глупую черту не верить очевидным фактам и вечно во всем искать участия чудес. Ведь он сам этого Кошелева осматривал, он сам объявил его мертвым. А теперь был вынужден бегать под дождем и искать его по всему Зелемску.

«Похоронили меня заживо, как же так?» – звенело в голове.

После трех с половиной часов тщетных поисков монахи двинули к монастырю, остальные решили пойти греться в кооперативный трактир. У всего поискового отряда зуб на зуб не попадал, лицами своими стали походить на покойников – один другого синее и зеленее.

Навстречу Константину Федоровичу выбежала Майка, со всего размаху налетела, обхватила руками, провизжав:

— Папка, родной! А я-то думала, тебя ходячий мертвец слопал уже.

И так вдруг тепло и хорошо стало от этих цепких объятий, такое бесконечное блаженство охватило Грениха, что он напрочь позабыл обо всех несчастьях и даже не сразу заметил, что дочка упомянула ходячего мертвеца, о котором никто пока знать не должен был. Оказалось, что проныра слышала, как ненароком проговорился приходивший монах.

Плясовских сунул рубль Вейсу, велел нести самогона. Нервно опрокинул в горло рюмку, громко шмыгнул носом и нахлобучил мокрую фуражку на лысую макушку.

— Через полчаса приступайте к поискам сызнова, – командным голосом бросил он милиционерам. – Я – к председателю. А вы, Константин Федорович, свободны.

Грених в недоумении развел руками.

— Спасибо. Теперь уж мы сами. – Плясовских с благодарностью похлопал его по плечу. – За больного не переживайте, я Зворыкина сейчас за шкирку и к нему. Довольно с вас приключений. Сам уж не рад, что втянул во все это. Вон, дочь ваша дел наворотила..

Майка сделала большие глаза и начала медленно отступать назад.

— Да, – погрозил ей пальцем начальник милиции. – Кухню бедной Марте кто подпалил? Занавески сжег! Вейс за голову хватается – директор-распорядитель вот-вот должен из командировки вернуться.

— Это не я! – спряталась девочка за спиной вышедшей на шум Марты.

Грених со вздохом покачал головой, но думал он не о занавесках, а о здешнем докторе, успеет ли тот застать председателя живым, с сожалением вспомнил об Асе, которою оставил в смятенном состоянии. Но бессонная ночь и долгие поиски под проливным дождем лишили его всех сил. Не чувствуя ног, он повернул к лестнице, стал подниматься, давая себе слово, что вздремнет часок и вернется в дом Маричева. Притихшая Майка без топанья ногами и недовольных вскриков позволила Марте увести себя в кухню.

— Я вам борща наверх снесу, – махнула рукой буфетчица, загораживая широкой юбкой юркую девочку. – Идите, ни о чем не тревожьтесь. Майка – умница.

В мыслях у профессора промелькнуло, что затевает разбойница что-то, небось собирается дождаться, когда отец уснет, и вновь ускользнет куда-нибудь: вон как опасно глаза сверкают озорством. Он поднялся, притворил за собой дверь, развесил на стульях и спинке кровати насквозь промокшую одежду, обернулся в сухое одеяло, сел на скрипнувшую скособоченную постель, призадумался о бедном литераторе. Вновь представил его в мыслях таким, каким тот был в последние часы перед смертью – отчаянным, искренним, настоящим.

Через минуту, не дождавшись обещанного борща, повалился на бок и так остаток дня и всю ночь на боку, в изножье кровати, и проспал.