Тьма внутри

Куколка

Лина была невзрачная. Не было в ней яркости, манкости, мужчины на улицах не оборачивались, с ума по ней никто никогда не сходил. Когда она смотрела в зеркало, то видела миловидную молодую женщину, не уродину, не толстуху, но и не худышку. Черты лица правильные, волосы густые. Но что-то все равно было не так.

Подруга Лиза сказала, что нет в Лине огонька, стержня, энергии – и эта вялость, излишняя покорность и соглашательство все портят. Возможно, подруга была права. Даже скорее всего. Но такой уж характер, не переделаешь.

А вот Дима, муж, сумел разглядеть Лину, полюбил, женился. Может, она и раскрылась бы, расцвела пышным прекрасным цветком, но не сложилось. Жили молодые с Диминой мамой. Квартира хорошая, трёхкомнатная, как говорится, не сталкивались лбами, не мешали друг другу на кухне. Мамина комната, Димы с Линой, общая гостиная и кухня – места всем хватало.

Вдобавок Димы по большей части и дома не бывало, такая профессия: механик на судне, в дальнее плавание ходил, постоянные разъезды.

Возможно, в этом и крылся корень проблемы. В редкие периоды, когда Дима приезжал домой, обе женщины крутились вокруг него, он был окружен заботой, нежностью, никаких ссор и конфликтов, сплошная радость. Мать не критиковала сноху, а Лина, как уже было сказано, в силу характера своего не жаловалась, не возмущалась и не роптала.

А вот когда Дима, насладившись домашним уютом, отбывал в очередной рейс, для Лины начинался кошмар.

Надо сказать, что свекровь, Инна Петровна, в общем-то не была отвратительной бабищей, только и думавшей, как сжить невестку со свету. Скорее всего, она полагала, что делает хорошее дело: советует, поправляет, учит жизни.

В лице Лины она нашла отличный объект для воспитания. Сирота, мать умерла, когда девочке было три года, отец – когда только исполнилось восемнадцать.

Много лет одна на свете, а родители, как говорила Инна Петровна, были настолько непутевые, что все, что сумели нажить, – гараж, в котором даже машины не было, барахло одно.

Лина перебралась к мужу и свекрови из общежития; из имущества – пара сумок, и Инна Петровна почитала своим долгом научить ее азам «нормальной жизни». Лина полагала, что и прежде жила нормально, но у свекрови было иное мнение.

Решительно все Лина делала неправильно: готовила, убирала квартиру, стирала, гладила, одевалась, разговаривала, ходила. В корректировке нуждался каждый шаг, и Лина задыхалась в бесконечном потоке рекомендаций и замечаний.

Капусту в борщ следует добавлять на двадцать минут раньше остальных овощей. Блины делаются исключительно на сыворотке. Генеральная уборка подразумевает (в том числе) и мытье окон, неважно, какая погода на улице. Зубную щетку нужно хранить в футляре. Постельное белье меняют раз в десять дней. Розовый цвет отвратителен. Фиолетовый и сиреневый еще хуже. Тоник для лица, как и лосьон для тела, – бесполезная трата денег. Хорошая хозяйка сама выпекает торты, печенье и пирожные, не покупает готовые. И так далее и тому подобное.

До открытого конфликта никогда не доходило, Лина улыбалась, благодарила за науку и делала все так, как ей велели. Хотя, наверное, более независимая, своенравная женщина попыталась бы поставить Инна Петровну на место, отстоять право поступать по своему разумению, но у Лины на это не хватало духу.

Однако в глубине души она ненавидела свекровь все более отчаянно. Невысокая, поджарая, с коротко подстриженными волосами и накрашенными бордовой помадой губами, источающая запах фиалки, Инна Петровна улыбалась с оттенком снисходительности, говорила тихо, но ядовито, в дверь входила без стука. При одном лишь звуке ее голоса в душе Лины все чаще поднималась тяжелая, душная волна неприязни, которую, впрочем, ей удавалось подавить.

Скорее всего, учитывая безропотность, терпеливость Лины, эта ситуация могла длиться годами. Но вышло иначе.

Однажды свекровь завела старую пластинку про то, что Лине нужно продать гараж. Находится на краю города, машину (которую молодые супруги собрались покупать) туда ставить все равно не будут. Хоть какие-то деньги можно выручить! Лине следовало бы более активно вносить вклад в семейный бюджет.

В итоге в одну из суббот Лина отправилась готовить гараж к продаже: разбирать завалы, выкидывать старье, делать фотографии для объявления.

Настроение было, мягко говоря, не очень. Не то чтобы гараж этот был нужен Лине, стоял и стоял себе на окраине годами, обычная скромная прямоугольная коробка в ряду таких же однотипных строений гаражного кооператива. Но вместе с тем, как ни смешно звучит, это была единственная недвижимая собственность, которая принадлежала лично ей, здесь были вещи, который связывали Лину с детством.

Серое небо будто приклеилось к земле, моросил дождь, что тоже не добавляло оптимизма. Лина с трудом повернула ключ, открыла замок. Дверь взвизгнула, повернувшись в петлях, и Лина вошла в гараж. Включила свет, поморщилась от запаха сырости.

Велосипед со сдувшимися колесами и погнутой рамой, санки без спинки и двух дощечек, пара ветхих стульев, шкаф с оторванной дверцей. Тюки с тряпьем, полки, затянутые паутиной, на которых был навален всякий хлам: журналы, сломанные инструменты, ржавые ножницы, перегоревшие лампочки. В углу – куча тряпья и полусгнивший ковер, свернутый в рулон, несколько коробок.

На секунду в голову пришла мысль выбросить отсюда все ненужное, привести помещение в порядок, благоустроить. Печку притащить, диванчик поставить, стол – и сбежать от Инны Петровны. Нет, не навсегда, как тут жить-то, но хотя бы соорудить временное укрытие.

Глупость, конечно.

Следующие несколько часов Лина трудилась, аки пчела. Разбирала вещи, складывала в заранее принесенные пластиковые мешки, относила на свалку. Освобождаясь от хлама, гараж рос в размерах. Ближе к вечеру оставалось разобраться лишь с содержимым картонных коробок.

Лина откладывала это на потом, поскольку понимала: будет нелегко. Там были вещи родителей: мамино зеркальце, шкатулка с дешевой бижутерией, отцовские часы, какие-то блокноты. Выкинуть рука не поднимется, но и к Инне Петровне не притащишь. Этакая грязь и ветошь в ее стерильно чистой квартире! Даже в кладовку или на балкон не даст поставить.

Зазвонил сотовый.

— Ты скоро? Темно уже становится! – сказала свекровь.

— Собираюсь обратно, мама, – ответила Лина.

Инна Петровна требовала, чтобы она называла ее только так.

— Все сделала?

— Очень много всего, придется еще прийти, – соврала Лина.