Тьма внутри

Мать жестом велела ей замолчать.

— Как я не померла в этот миг прямо на месте, не знаю, а ведьма говорит: «Вовремя ты ко мне пришла. Девочка твоя только что умерла, душа далеко уйти не успела, еще возле тела, в нашем мире. Ее вернуть можно, я сумею, знаю, как. Но решать надо сейчас же, времени нет». Чего, говорю, решать? А она сказала, что может тебя вернуть из мира мертвых, но за это две вещи требуются. Жертва и плата. Я спрашиваю, какая жертва? Для обмена, отвечает. Я твою дочь поменяю, но менять надо на кровного родственника. Готова кого-то отдать, спрашивает, или сама на смерть пойдешь? Первая моя мысль была: на меня пусть меняет! Я так и сказала, а ведьма прищурилась, дескать, уверена? Муженек-то у тебя – пропащий человек, к тому же злой. Дочь по его вине погибла, а ему хоть бы хны, знай себе бухает да дрыхнет. Бутылка ему дороже семьи. И тебя поколачивает. Хочешь ли ты, чтобы твой ребенок с таким отцом рос? Куда это годится?

Мама посмотрела Эмме в глаза.

— Врать не стану. Не колебалась ни секунды. Для меня выбора не было, он или ты. Конечно, ты. И во всем остальном ведьма права была. Не нужны Анатолию ни я, ни дочь. Согласилась, словом.

— Не вини себя, мама, ты не.. – начала Эмма, но мать перебила, сухо улыбнулась.

— А я и не винила никогда. Только поверить не могла, неужто бывает такое на свете? Что же мне, спрашиваю, Тольку собственными руками убивать придется? Ведьма усмехнулась и отвечает: «Нет, девонька, от тебя согласие только. И кольцо обручальное отдай. Я сама все сделаю». Велела идти домой и не оглядываться ни разу, пока порог не переступлю. Что бы ни слышалось за спиной, назад не смотреть. Иначе все, конец сделке. Я про плату заикнулась, а ведьма сказала, после про то поговорим, свое возьму, не беспокойся. Я отдала кольцо и двинулась в обратный путь. Темно было, за ворота вышла – снег повалил, народу на улице нет. Фонари горят, снежинки летят, а я бегу, ног под собой не чую. Только бы добежать до станции, не обернуться даже случайно. Страшно было. Чудилось, кто-то идет за мной. Тяжелые шаги, снег хрустит под ногами. А один раз, уже возле станции, рука на плечо опустилась. То есть я ее не видела, но тяжесть почувствовала, не спутаешь ни с чем! Взял меня кто-то за плечо. Я охнула. Как не глянула назад, не знаю. Видно, от ужаса замерла. Секунда – и тяжесть пропала, а потом – смех. Низкий, глухой, булькающий. Электричка показалась, я рванула вперед. Оно и отстало, то существо. Доехала спокойно, вышла, до автобусной остановки добралась, села в автобус. Он пустой был, ехал, считай, без остановок. Бывает же, что водитель видит: никто не выходит, на остановке тоже никого, и едет себе дальше. Я села на одно из задних сидений. Смотрю перед собой в одну точку, твержу про себя: «Назад не смотри, не смотри». Головы не поворачиваю, плечи затекли от такой позы. Темень за окошками, в автобусе свет горит, у меня, помню, ощущение было, что мы под землей, в ад несемся, скоро лампочки погаснут, и я в кромешной тьме останусь. Доехали. Вышла на своей остановке, добежала до дома. Ключ в скважину вставила, а замок не открывается, дернула дверь – она не заперта. Зашла, в квартире никого. Толя ушел. Хотя, когда я к ведьме поехала, он в комнате был, на диване лежал, храпел, пьяный. Должен был проспать до самого утра, но нет, понесло куда-то, даже дверь не запер, ключа не взял. Подумала я, что это странно, а следом мысль пришла: значит, надо так. И чувствую: спокойно мне стало. Разжалась пружина внутри. Горе отступило, страх, который всю дорогу преследовал, пропал. Легко стало, вера появилась: все должно быть хорошо. Я пошла в ванную, воду погорячее сделала, долго под душем стояла. Ночь уже была, я чаю заварила, сижу на кухне в теплом халате. Точно помню: час двадцать три было, когда раздался стук в дверь. Я поднялась, иду открывать.

Эмма прижала ладони к груди.

— На пороге стояла ты. Моя доченька, ягодка, моя малышка Эмма.

Мама смахнула слезы, голос ее дрожал.

— Ты пришла босиком, вся грязная, в рваной одежде. Молчала, смотрела себе под ноги, ни словечка не произнесла. Я закричала, заголосила, бросилась перед тобой на колени, обнимаю. Соседи услыхали, вышли, суматоха началась, милиция приехала.

— Я ничегошеньки не помню, – прошептала Эмма. – Я умерла? В самом деле была мертва?

— Ведьма сказала, так и будет, не надо тебе помнить, откуда ты вернулась, где была, что делала. Никто никогда не узнал, что произошло. Кто украл тебя и.. – Мама поперхнулась страшным словом. – Убил. Ты ничего не рассказала. Сотрудники и отпечатки взяли, и одежду твою забрали; что положено делать, все сделали. Ничего не нашли. Ты некоторое время в больнице провела, но скоро тебя выписали. И уже недели через две вела себя, как прежде, словно ничего не было. Я перевела тебя в другой садик, чтобы разговоров поменьше было, а скоро тебе шесть исполнилось, семь, ты в школу пошла, история постепенно забылась. Убежал ребенок, потерялся, нашелся спустя несколько дней – о чем тут говорить?

— А отец? – спросила Эмма.

Мать качнула головой, поджала губы.

— В ту ночь, когда ты вернулась, он замерз насмерть в сугробе. Упал пьяный, заснул, не проснулся. Ведьма, как и обещала, жертву принесла, кому следует. Обменяла тебя на него. Жалела ли я Толю? Как на духу скажу: нет. Конечно, живая душа, и замуж я выходила по любви. Только он мою любовь растоптал, исковеркал все. Работать не работал, пил – это полбеды. Но ведь еще и поколачивал меня, и я боялась, что за тебя примется. Не успел, помер. Так что, уж прости меня, дрянь человечишка был. Нет, дочка, я по нему не плакала. Но ничего для меня тогда не кончилось.

— Ведьма все-таки взяла плату?

— Утром после твоего возвращения раздался телефонный звонок. Я сняла трубку и услышала: «Вернулась?» Сразу узнала голос. Откуда она узнала номер, не знаю, я ей его не оставляла. Но чему удивляться? Гораздо более удивительные вещи происходили. Я опять в слезы, не отошла еще от потрясения, да, говорю, спасибо вам. Она велела снова к ней прийти. И я пошла. Ты в больнице лежала, увезли тебя ночью, а Толино тело не нашли еще. Прихожу, а она говорит: «Молодец ты, сильная, все сделала, как надо, вернула дочь. Теперь можно и про плату поговорить». Я завела старую песню, что все отдам, а она рукой махнула: молчи. Денег, говорит, твоих мне не надо, ни копейки не возьму, себе оставь, у тебя ребенок. А возьму я с тебя только одно: слово.

— Какое еще слово? – удивилась Эмма.