Пятиборецю Трилогия

Потом сказал, спокойно, будто обсуждал погоду:

— В Сердобске есть бассейн при механическом заводе. Двадцатипятиметровый, закрытый. Работает круглый год. Вода двадцать четыре градуса. Я там судил первенство ДОСААФ в шестьдесят девятом.

Помолчал. Достал из кармана брюк пачку «Беломорканала», вытянул папиросу, размял, не закуривая.

— Договорюсь на субботу. К восьми утра. Один заплыв, пятьдесят метров, с секундомером и под протокол. Дорогу найдешь?

— Найду.

— Тогда до субботы.

Он убрал незажженную папиросу обратно в пачку, сел в «Москвич» и завел двигатель. Мотор схватился не сразу, кашлянул, чихнул, наконец поймал обороты. Палыч опустил стекло и посмотрел на меня.

— Копию пришлю с протоколом по плаванию. Два экземпляра Ефимову, один тебе. Все официально. И это… Ты как думаешь, стоит оно того? Чтобы с таким кашлем рисковать?

Не дожидаясь ответа, поднял стекло и включил передачу. «Москвич» тронулся, качнулся на колее, выехал на грунтовку и пошел к выезду из деревни, бежевый, забрызганный, с трещиной на лобовом стекле и вмятиной на правом крыле.

Туман окончательно рассеялся, и машина была видна далеко, маленькая светлая точка на серой ленте дороги, между скошенными полями, под высоким осенним небом.

Степаныч все также стоял на крыльце правления. Тоже смотрел вслед «Москвичу», пока тот не скрылся за поворотом у лесополосы.

Потом повернулся ко мне. Я стоял у калитки, в рубашке, без ватника, с копией протокола в руке, мятым листом с четырьмя результатами и одной пустой строкой.

Степаныч смотрел на меня секунды три. Лицо каменное, прищуренные глаза, кепка на лбу, руки в карманах. Не кивнул, не улыбнулся, не сказал ни слова. Развернулся и ушел в правление.

Дверь закрылась за ним на пружине, и вернулась тишина, деревенская, утренняя, с далеким мычанием коров и стуком молотка откуда-то из-за огородов.

Я стоял у калитки и смотрел на протокол. Осталось заполнить последнюю строку.

Еле дождался субботы. То ли от волнения то ли от правильного режима, но плеврит вроде отступил, хотя все равно остался.

Перед субботой почти не спал. Проснулся рано.

Автобус из Покровки уходил в шесть тридцать. Я пришел на остановку в шесть пятнадцать, еще темно, фонаря нет, только свет из окон сельсовета, тусклый и желтый.

Посмотрел на силуэт таблички с расписанием на столбе. Холодно, уже четыре градуса, октябрь дышал в затылок, на лужах у обочины ледяная корка, тонкая и ломкая, хрустела под ботинком.

ПАЗ пришел без опоздания, голубой, с мутными окнами и белым облачком выхлопа в холодном воздухе. Дверь открылась, из салона дохнуло теплом, запахом махорки и промасленной спецовки.

Внутри человек пять, рабочие, со сменными сумками на коленях, в ватниках и кирзовых сапогах, ехали на первую смену. Один пожилой, с газетой «Труд», развернутой на коленях, читал при тусклом свете плафона. Еще двое молодые, дремали, привалившись к дребезжащему стеклу.

Я сел на заднее сиденье, папку положил на колени. Картонная, серая, с завязками, потертая на углах, уже побывавшая в кабине ЗИЛа, в кузове с комбикормом, на капоте «Москвича», на столе у Ефимова.

Внутри копия протокола Палыча.

Сорок минут тряски. За окном темнота, потом начало рассветать.

Показались поля, лесополоса, столбы и наконец дорожный знак «Сердобск». Город пустой в субботу, в семь утра.

Тротуары заполнены мокрыми листьями, одинокий дворник стоял с метлой у райисполкома.

Завод имени Фрунзе на окраине, за железнодорожным переездом, дальше по улице Кирова. Длинный кирпичный забор с колючей проволокой поверху, проходная находилась в двухэтажном здании с козырьком, с красной звездой на фронтоне и надписью: «Пензенский завод точных приборов имени Фрунзе».

У проходной как полагается, турникет, будка со стеклянным окошком, за стеклом усатое, сонное лицо вахтера в фуражке.

Палыч стоял у турникета. В сером, драповом пальто, с поднятым воротником, в шляпе и начищенных ботинках. Портфель в руке, тот самый, коричневый, с двумя замками.

Увидел меня, кивнул и повернулся к вахтеру. Сказал что-то негромко, через окошко, вахтер посмотрел на меня, потом на Палыча, на какой-то список на столе и кивнул.

— Проходи, — сказал Палыч.

Турникет щелкнул, пропуская меня. Заводская территория была испещрена асфальтовыми дорожками между корпусами, всюду стенды с производственными показателями и доска почета с фотографиями под стеклом.

Кирпичные, высокие цеха с зарешеченными окнами. В субботу здесь тихо, только гудел трансформатор за забором и капало с водосточной трубы.

Бассейн находился в отдельном одноэтажном корпусе за вторым цехом, из силикатного кирпича, с плоской крышей и узкими окнами под самым потолком. Над входом табличка: «Спортивный комплекс. Бассейн. Режим работы: вт., чт., сб. 7:00–21:00». Вход преграждала металлическая, тяжелая дверь с пружиной.

Хлорка внутри сразу ударила в нос, резкая и жгучая. Запах советского бассейна, узнаваемый мгновенно, не перепутать ни с чем. В двадцать первом веке бассейны пахли озоном и полимерами, а хлорку заменяли ультрафиолетом.

Здесь хлорка, концентрированная, едкая, от которой слезились глаза и першило в горле. Для здоровых легких это неприятность. Для плеврита тяжкая провокация.

Раздевалка в длинной комнате с деревянными лавками, шкафчиками без дверец и крючками на стене. Бетонный, мокрый пол, с лужицами в щербинах.

Мутное зеркало висело над раковиной. Душ это два рожка в кафельной нише, кафель белый, потрескавшийся, между плитками черные полосы грибка. Вода из рожка шла теплая, с рыжим оттенком, водопроводная, пахнущая железом.

Я разделся, сложил одежду на лавку и прошел через мокрый коридор к бассейну.

Бассейн открылся за стеклянной дверью и сразу навалилась гулкая тишина, как физическая масса. Двадцать пять метров, четыре дорожки, разделенные пенопластовыми поплавками на тросах.

Вода желтоватая, с зеленоватым отливом, от хлора и от кафельного дна, голубого, облупившегося местами до серого бетона. На бортах ржавые скобы, лесенки — из нержавейки, с потускневшими перилами.

Стартовых тумбочек нет, снесены или никогда не ставились. Бортик гладкий, бетонный, с противоскользящей полоской резины, стершейся до основы.