Пятиборецю Трилогия

Глава 18 Протокол

Во вторник в шесть тридцать я уже стоял наготове.

Густой, белый, плотный туман стоял над полями как молоко, залитое в блюдце. Деревня тонула в нем вместе с крышами.

Избы угадывались силуэтами, заборы темными полосками, столб с репродуктором вертикальной чертой, растворяющейся на высоте двух метров. Воздух сырой, холодный, неподвижный, пахнущий палой листвой, прелой землей и дымом из затопленных печей.

Я не спал с четырех. Встал, оделся, вышел во двор в темноте и проверил все, что готовил вчера.

Площадка для бега на проселке от деревни к Хопру, размеченная колышками. Километровый колышек, старый, июльский, с зарубкой ножом, стоял на месте, я проверил еще вечером.

Второй колышек стометровый, отмеренный заново рулеткой Степаныча, взятой на вечер из конторы. Рулетка на десять метров, матерчатая, с латунным наконечником. Я растягивал ее десять раз по обочине, втыкая в землю палочки через каждые десять метров, потом сделал контрольный замер от первой палочки до последней.

Сто метров. Плюс-минус полметра допустимая погрешность для контрольных испытаний.

С водой конечно же проблемы. Вода для плавания есть в Хопре. Три километра, но другого бассейна в Громовке нет.

Дистанция для плавания пятьдесят метров вдоль берега, размеченная двумя вешками из ивовых прутьев, воткнутых в дно на мелководье. Вешки с привязанными тряпками, белыми, видными с воды.

Я поставил их вчера, заходя в реку по грудь, в сапогах, которые тут же набрались воды и стали пудовыми. Вода холодная, градусов четырнадцать-пятнадцать, сейчас сентябрь, с моим-то плевритом, но для норматива ГТО температура воды не регламентирована, придется рискнуть.

Мишени нашел у Митрича. Договорился позавчера, взять мелкашку ТОЗ-8, десять патронов. Стрелковая позиция во дворе у Митрича, дистанция двадцать пять метров, стандартная бумажная мишень, номер семь, черный круг на белом фоне.

Мишени я купил в Сердобске, в магазине спорттоваров, три штуки по четыре копейки. Митрич прибил фанерный щит к столбу у забора на дальнем конце двора, ровно в двадцати пяти метрах от стрелковой позиции, замерянных шагами и проверенных рулеткой.

Турник за огородом. Два столба из обрезков бревен, вкопанных в землю на метр, перекладина водопроводная труба, оцинкованная, выпрошенная у Степаныча со склада.

Крепление из проволоки, намотанной в десять витков, концы загнуты внутрь, чтобы не царапали ладони. Турник я поставил три недели назад, когда начал подтягиваться, и с тех пор перекладина обтерлась, заблестела, покрылась тонким налетом ржавчины по краям, где руки не доставали.

Метание можно устроить в поле за огородом, оно ровное, скошенное, с воткнутым колышком на тридцатипятиметровой отметке. Деревянную, с металлическим корпусом, окрашенную в защитный цвет учебную гранату на семьсот граммов одолжил Николай Васильевич из школьного инвентаря.

Все готово. Я стоял на крыльце, дышал туманом и ждал когда все начнется.

Без пяти семь послышался шум. Не тракторный двигатель и не мотоциклетный, а автомобильный, легкий, с характерным подвыванием на низких оборотах. Из тумана, по грунтовке от Сердобска, выплыли два желтых пятна фар, потом силуэт.

Приземистый, округлый, с покатым капотом и выступающими крыльями. «Москвич-408», бежевый, с хромированной решеткой радиатора и круглыми фарами, забрызганный грязью по крылья. Машина старая, потертая, с вмятиной на правом крыле и трещиной на лобовом стекле, заклеенной по-шоферски, полоской изоленты, но ехала ровно, уверенно, двигатель работал чисто.

«Москвич» остановился у правления. Двигатель заглох, фары погасли. Дверь открылась, и из машины вышел Палыч.

Он выглядел иначе, чем у забора на Садовой. Не в ватнике и калошах, в сером костюме, в белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, в черных ботинках, начищенных, несмотря на грязь.

На лацкане пиджака маленький, эмалевый, красно-синий значок: «Судья по спорту СССР». Волосы причесаны, седой ежик уложен аккуратно.

Спина прямая, плечи развернуты. Человек приехал не чинить забор и не копать огород. Он приехал работать.

Обошел машину и открыл багажник. Достал коричневый портфель, из кожзаменителя, с двумя замками, потертый на углах, и положил на капот «Москвича».

Щелкнул замками, раскрыл. Внутри стопка белых, типографских бланков, в линейку, с шапкой: «Протокол контрольных испытаний по нормативам комплекса ГТО». Рядом красная судейская книжка, с золотым тиснением: «Союз спортивных обществ и организаций СССР. Судейская коллегия».

Фамилия, имя, отчество, фотография, категория вторая, дата присвоения тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Печать круглая, фиолетовая, с гербом.

И секундомер. Механический, на цепочке, хромированный, с белым циферблатом и двумя кнопками, старт и стоп.

Секундомер Палыч достал последним, положил отдельно, на чистую тряпку, расстеленную на капоте. Как хирург раскладывает инструменты.

— Доброе утро, Алексей, — сказал он и протянул руку.

Я пожал его крепкую, сухую ладонь, ощутив короткое рукопожатие.

— Доброе утро, Павел Андреевич. Все готово, площадки размечены, можем начинать.

Палыч кивнул. Взял бланк протокола, положил на портфель, достал из внутреннего кармана пиджака синюю, шариковую авторучку с золотистым зажимом.

Начал заполнять шапку, дата, место проведения, фамилия судьи, категория и номер судейской книжки. Писал аккуратно, печатными буквами, как привык за годы работы с документами, каждая буква отдельно, каждая цифра четкая, без помарок.

Из правления вышел Степаныч. Без кепки, забыл или не надел, что редкость, в рабочей куртке, руки в карманах.

Стоял на крыльце и смотрел. На «Москвича», на Палыча в сером костюме, бланки протоколов на капоте, секундомер на тряпочке, судейскую книжку с золотым тиснением.

Палыч поднял голову, увидел Степаныча, коротко кивнул, по-деловому. Два незнакомых человека, одного поколения и выправки, узнали друг друга без представления, как солдат узнает другого солдата.

— Бригадир? — спросил Палыч.

— Ковалев. Степан Никифорович, — ответил Степаныч с крыльца.

— Рогачев. Павел Андреевич, судья по спорту, приехал для проведения контрольных испытаний по нормативам ГТО.

Степаныч кивнул. Не спросил зачем, ни кто просил, знает ли Рябов. Спустился с крыльца, подошел и встал в трех шагах от капота. Руки в карманах, взгляд направлен на бланки, секундомер и судейскую книжку.

Не ушел. Остался.