Страница 50 из 239
Мать оставила, как всегда, не зная, когда я вернусь, но убежденная, что вернусь голодный. Я не стал есть.
Не потому что не хотел, наоборот, тело требовало калорий после поездки в кузове на холоде, а потому что горло перехватило, и при попытке глотнуть молоко тут же подступал сильный кашель. И я знал, что если раскашляюсь сейчас, в тишине ночной избы, мать проснется и увидит мое лицо, а ей этого сейчас лучше не видеть.
Керосиновую лампу достал с полки, подкрутил фитиль и зажег спичкой. Фитиль занялся не сразу, он подгорел, пришлось подрезать ножом, подкрутить снова, и только тогда пламя выровнялось, маленькое, желтое и ровное.
Тени расползлись по стенам, по потолку, по банкам с вареньем на полке, по корешкам «Работниц», по пачке аспирина в белой коробочке с красной надписью, стоящей рядом с горчичниками. Семь таблеток из десяти.
Я опустился на пол у кровати, прислонившись спиной к бревенчатой стене. Стена была холодная и шершавая, конопатка мшистая, выпирала из пазов и колола сквозь рубашку.
Ноги я вытянул, увидел, как грязные, мокрые ботинки оставили темные следы на домотканом половике. Надо бы снять, мать утром увидит расстроится, половик стирать тяжело, это делается в корыте и стиральной доске.
Но я не снял, потому что нагнуться значит сжать грудную клетку, это тоже приведет к сильному кашлю, а кашлять сейчас мне нельзя.
Достал тетрадь из кармана. Открыл на последней странице с записями.
Посмотрел на столбцы цифр, выстроенных ровно, строчка за строчкой, день за днем, как в бухгалтерской ведомости. Августовские записи плотные, убористые, каждый день заполнен, бег, плавание, стрельба, подтягивания, метание, верховая езда.
Указано точное время, ритм пульса, восстановление после тренировок, замечания. Линия прогресса, если ее нарисовать на графике шла бы вверх, ровно, уверенно, от июльского нуля к сентябрьскому почти-нормативу.
Два месяца ежедневной, методичной, расчетливой работы, записанной в школьную тетрадь с Гагариным на обложке, между чужими корявыми формулами по алгебре.
А потом ограничения, и после этого уже ничего. Чистые клетки, пустые страницы.
Кашель подступил снова, и я прижал кулак ко рту и давил на него, пока горло не сжалось в спазме и не отпустило. Глаза заслезились, и я вытер их тыльной стороной ладони.
Ладонь стала мокрая, и не только от слез, но и от пота, хотя в избе стоял холод.
Открытая тетрадь лежала на коленях, и столбцы цифр смотрели на меня в желтом свете керосиновой лампы, и каждая цифра означала утро на проселке, вечер в Хопре, субботу у Митрича, час езды на Орлике, три минуты с кирпичом на вытянутой руке, десять камешков из рогатки по мухе на стене сарая.
Я не закрывал тетрадь и не перелистывал новую страницу.
За перегородкой мать вздохнула во сне, и пружины кровати скрипнули, и потом снова стало тихо. Только лампа потрескивала, и фитиль чуть коптил, а запах керосина мешался с запахом горчичников, остывшей каши, и холодного бревенчатого дома в сентябрьскую ночь.
Лампа горела ровным желтым пламенем, тени на стенах не двигались, а сверчок тоскливо молчал за печкой.