Страница 45 из 239
Ни после стертых в кровь мозолей от косы, ни после судорог в Хопре на четвертой сотне, ни после Колькиной пыли в лицо. Никогда не ограничивал себя. Развивал постепенно и грамотно.
Всегда отмечал прогресс, строил план, и прописывпл следующие шаги. А вот сегодня впервые поставил ограничение.
Штанга нельзя. Бег под вопросом, боль при глубоком вдохе.
Плавание тоже проблема, без полноценного дыхания кроль превращается в простое барахтание на воде. Фехтование получается, тоже ограничено, ведь выпад это выдох под нагрузкой.
Закрыл тетрадь. Убрал в карман.
Вернулся в дом. В сенях, на полке между банками и стопкой «Пензенской правды», стояла пачка аспирина.
Белая картонная коробочка с красной надписью: «Кислота ацетилсалициловая. 0,5 г. 10 таблеток. Цена 3 коп.» Мать купила в медпункте у Анны Ивановны, без рецепта.
Принесла и положила на полку, рядом с горчичниками. Сказала: «Если будет температура, пей по одной».
Я взял пачку. Открыл.
Бумажный блистер, круглые, плоские и белые таблетки, с риской по центру. Пересчитал, внутри восемь штук. Из десяти.
Две уже выпиты. Позавчера вечером одну, вчера утром тоже одну. Температура была. Тридцать семь и четыре позавчера вечером, мать мерила градусником, ртутным, в деревянном футляре, и покачала головой.
Тридцать семь и два вчера утром. Сегодня не мерил. Не хотел знать цифру, потому что знал и так, что температура есть.
А еще я не записал температуру, потому что это не не спортивный показатель. Если ее записать, придется принять решение.
То есть, пропустить тренировку, потом еще, придется пропустить два дня. А до соревнований осталось тринадцать дней, и каждый пропущенный день это минус, откат от позиций и потеря достигнутого прогресса.
Положил пачку обратно. Восемь таблеток из десяти. Мать сразу увидит, что я не пил. Мать всегда видит сразу.
За окном серое утро. Репродуктор зашипел и заговорил: «Доброе утро, товарищи! Московское время шесть часов.»
Зазвучал советский гимн, знакомый, торжественный, с потрескиванием на высоких нотах. Мать вернулась от Зорьки, принесла ведро с молоком, марлю для процеживания и банку. Прошла мимо меня в сенях, посмотрела быстро, цепко, как Степаныч.
Ничего не сказала.
Я сел за стол. Каша, молоко и хлеб. Ел медленно, без аппетита.
Каша безвкусная, пшенная, холодная, из вчерашнего чугунка. Молоко теплое, утреннее, с пенкой. Хлеб серый, плотный и привычный.
Я жевал и делал подсчеты, что из дней оставшихся соревнований минимум три придется отлежаться, если температура не уйдет. Еще пять дней без силовых, без штанги, подтягиваний и метания гранат, пока не пройдет боль при вдохе.
Плавать можно через неделю, если повезет с погодой. Бег может через три-четыре дня, легкий, без утяжелителей.
Десять недель работы. Шесть километров каждое утро. Четыреста метров в Хопре каждый вечер. Триста уколов палкой у амбара. Пятьдесят выстрелов у Митрича. Сорок часов в седле на Машке и Орлике. Семь подтягиваний из восьми. Двадцать восемь метров метания гранат из нужных тридцати пяти. Все тщательно посчитано и записано в тетрадку с Гагариным на обложке.
И вот сегодня случилось то, что перечеркнуло этот выверенный стройный график.
Мать убрала посуду. Повесила полотенце. На пороге обернулась.
— Леш, горчичник сегодня на ночь поставлю. И аспирин выпей, если к вечеру опять поднимется.
— Хорошо.
Она ушла на работу, хлопнув дверью. Я проследил, как ее полусогнутый силуэт миновал двор и скрылся за скрипнувшей калиткой.
Вздохнул и начал собираться в школу.
Покровская средняя школа находилась в четырех километрах от Громовки. Дорога по полю, мимо лесополосы, затем через ручей по бревенчатому мостику без перил. Дальше по грунтовке вдоль колхозного сада, мимо фермы, силосной ямы, в которой с августа квасилась кукуруза и от которой за сто метров несло кислым, тяжелым, забивающим все остальные запахом.
В сентябре дорога раскисла. Недавний дождь превратил грунтовку в бурое, липкое, чавкающее месиво, в котором ноги тонули по щиколотку.
Ботинки промокли на третьей минуте. Черные, школьные, из кожзаменителя, на шнурках, купленные матерью в сельпо за четыре рубля двадцать. Подошва тонкая, негнущаяся, без протектора, для класса, не для поля. Носки хлопчатобумажные, серые, промокли вслед за ботинками и превратились в холодные компрессы.
Я шел в группе из шести человек. Все громовские, Витька, сестры Климовы, двое мальчишек помладше, Генка Сорокин.
Шли молча, гуськом, по обочине, где грязь не такая глубокая. Витька рядом со мной, в отцовском пиджаке поверх школьной формы, коричневый портфель из дерматина, с оторванной застежкой прижат к животу, чтобы не забрызгать.
Надька Климова впереди, в резиновых сапогах, единственная догадалась переобуться, шла быстро, коса подпрыгивала на спине.
Школа открылась за поворотом, двухэтажное здание, кирпичное, оштукатуренное, выкрашенное желтой краской. Над входом лепной герб РСФСР, под ним надпись: «Покровская средняя школа».
Бетонное крыльцо в три ступени, перила железные, крашенные серебрянкой. У входа доска объявлений под стеклом, там расписание, список учителей и график дежурств. Рядом стенд «Наши достижения», черно-белые, групповые фотографии, грамоты в рамках и вымпелы.
Внутри мешанина звуков и запахов. Школьные, советские, ни с чем не перепутаешь.
Мастика для пола, желтоватая, вонючая, которой натирали паркет в коридорах и классах, мел, чернила, вареная капуста из столовой, мокрая одежда на вешалках в раздевалке. Раздевалка в подвале, низкий потолок, железные крючки на стене, под крючками лужи от промокших пальто и курток.
Паркет в коридоре темный, натертый мастикой до скользкости, первоклашки разбегались и скользили по нему, как по катку, пока дежурная не окрикивала их.
Мы свернули в длинный, узкий коридор первого этажа, с высокими окнами на одну сторону. Окна деревянные, с двойными рамами, между рамами виднелась вата, проложенная еще в прошлом ноябре и до сих пор не убранная, стекла мутные, с потеками.
Под окнами чугунные, ребристые батареи, пока холодные, отопление включат в октябре. На стенах стенды: «Пионеры-герои» с портретами Вали Котика и Зины Портновой, «Уголок ГТО» с таблицей нормативов и пустым местом для фотографий значкистов, «Расписание уроков» написано от руки, тушью, на ватмане, прикрепленном к фанере.