Пятиборецю Трилогия

Пятый бой личного зачета в тот день выпал против француза, невысокого, юркого, с непредсказуемой манерой держать дистанцию, то сокращая ее резко, то отступая на длину, недоступную для короткой атаки. Прошел этот бой труднее прежних, три на два, каждый укол через долгую разведку, череду ложных сближений, но в итоге счет снова оказался в мою пользу.

К концу дня, когда результаты личного зачета по фехтованию свели в общий протокол, оказалось, что среди участников, продолживших выступление после случившегося утром, я показал одну из лучших сумм побед за день, четыре из пяти боев, уступив только польскому фехтовальщику в третьей встрече.

Тишин у выхода из зала просмотрел итоговый протокол, коротко кивнул. Не сказал ни слова похвалы, только сделал пометку в блокноте.

Повел команду, теперь уже неполную, к автобусу, ожидавшему у входа в здание университета, где вечерний свет уже начинал клониться к закату над крышами чужого города.

Автобус до олимпийской деревни шел в тишине. Обычно после дня соревнований в салоне звучали разговоры, кто‑то разбирал протокол вслух, кто‑то травил байки, снимая напряжение прошедшего дня. Сегодня никто не проронил ни слова с самого выезда от университетского корпуса.

За окном сгущались сумерки, зажигались фонари вдоль проспекта. Витрины магазинов светились желтым сквозь стекло автобуса. Леднев сидел у окна, отвернувшись, смотрел на проплывающий мимо город, ни разу не повернул головы за всю дорогу.

У въезда в олимпийскую деревню, на контрольно‑пропускном пункте, охрана проверяла аккредитацию дольше обычного. Один из охранников, сверяя карточку с фотографией, вдруг посмотрел на форму с гербом СССР и что‑то сказал напарнику вполголоса, кивнув в сторону автобуса.

Тот кивнул в ответ, без враждебности, скорее с любопытством, каким смотрят на участников только что случившейся истории, уже облетевшей весь комплекс.

В коридоре у столовой навстречу попались двое борцов из советской делегации, притормозили, один хотел что‑то спросить, но, разглядев лица подходящих, передумал, просто кивнул и прошел мимо.

За ужином выбрали дальний угол зала, подальше от общего гула. Тишин ел молча, методично, не торопясь, будто через силу заставлял себя закончить порцию до конца, не оставляя ничего на тарелке.

Леднев к еде почти не притронулся. Сидел, катая вилкой кусок мяса по тарелке, не поднимая глаз.

– Аркадий Павлович, – сказал он наконец, не отрывая взгляда от тарелки. – А что теперь с ним будет?

Тишин отложил вилку, вытер губы салфеткой, не спеша, будто давая себе время сформулировать ответ так, чтобы не сказать лишнего.

– А дальше не наша забота, – сказал он. – Разбирательство пойдет по линии федерации и делегации. Нас с вами это касается постольку, поскольку мы потеряли команду. Об остальном узнаем, когда придет время, не раньше.

– Три года готовились командой, – повторил Леднев ту же фразу, что уже звучала днем в раздевалке, будто она застряла в горле и не находила выхода ни во что другое.

– Три года готовились каждый сам за себя, – поправил Тишин ровно, но с легким нажимом. – Команда это была надстройка над личным результатом, не наоборот. Личный у тебя остается. У Громова кстати тоже. Завтра стрельба, порядок дня прежний, расписание не меняется.

Леднев наконец поднял голову, посмотрел на Тишина долгим взглядом, в котором читалось не согласие, а лишь усталое признание того, что спорить сейчас бессмысленно.

После ужина в комнате я достал из‑под подушки тетрадь, ту самую, пятую по счету, открыл на чистой странице. Записал дату, девятнадцатое июля, коротко, без подробностей: «Фехтование. Личный зачет четыре победы из пяти. Командный зачет аннулирован. О. дисквалифицирован пожизненно».

Закрыл тетрадь, убрал обратно под подушку и погасил свет.

Леднев на соседней койке долго ворочался, вздыхал, потом затих, но по неровному дыханию было слышно, что не спит. Просто лежит с открытыми глазами, глядя в темный потолок номера, туда, где за окном продолжал светиться прожекторами далекий, недостроенный стадион.

Тир для соревнований по стрельбе разместили в отдельном павильоне неподалеку от главного стадиона, невысоком здании с плоской крышей. Построенном специально под олимпийскую программу и рассчитанном на несколько дисциплин сразу, от малокалиберной винтовки до скоростного пистолета.

Утром двадцатого июля автобус привез нашу команду к семи, за три часа до начала зачетных серий, время, отведенное на разминку, пристрелку, привыкание к незнакомому оружию и незнакомому освещению зала.

В раздевалке при тире я переоделся в спортивный костюм, полученный для стрелковой программы, без лишних деталей, свободный в плечах, чтобы не сковывать движение руки при подъеме на цель.

Харченко в Монреале конечно же не было, тренер сборной по стрельбе, приданный делегации на время Игр, оказался незнакомым человеком. Невысоким, седым, в очках с толстыми линзами, представившимся коротко.

Северин Аркадьевич, тренер союзной сборной по пулевой стрельбе, прикомандированный к пятиборцам на время олимпийского цикла.

– Оружие выдают по жеребьевке, из общего резерва организаторов, – объяснил он, пока шли по коридору к огневому рубежу. – Марголина у тебя не будет, тут международного образца пистолеты, скорее всего, чешские или немецкие, но принцип тот же. Дистанция двадцать пять метров, мишень поворачивающаяся.

Огневой рубеж тира тянулся вдоль всей длинной стены, десять позиций подряд, разделенных невысокими перегородками, каждая со своим комплектом мишенной установки и электрическим приводом поворота. Лампы дневного света под потолком заливали зал ровным, без теневым освещением, непривычным после полумрака пензенского тира на «Динамо», где Харченко когда‑то впервые вложил мне в руку девятьсот граммов дерева и металла.

Разминку начали с сухого режима, без патронов. Стойка, подъем руки, дыхание.

Я вспомнил ту первую вечернюю тренировку с деревянным тренажером. Все было не зря.

Черный квадрат, щелкающая задвижка, Архипов, читающий учебник и щелкающий рукой не глядя, пока сам осваивал чужую, неудобную дисциплину, требующую иного темпа и счета времени, чем привычная винтовка.

Я получил пистолет по жребию. Чешского производства, тяжелее Марголина граммов на пятьдесят, рукоять шире. Ход спускового крючка чуть иной, короче, с меньшим предупредительным усилием перед основным нажатием.