Пятиборецю Трилогия

Глава 7 Сенокос

Луг находился за деревней, в пойме Хопра, двадцать минут пешком. Шли по тропке через поле, гуськом, в утреннем тумане.

Впереди Степаныч, за ним мужики, за мужиками женщины и подростки. Каждый нес косу на плече, лезвием вверх, рукояткой вниз, как винтовку на марше.

Косы у всех разные, у Степаныча литовка, большая, с длинным полотном, остро наточенная, со следами отбивки молотком на лезвии. У баб поменьше, полегче. У подростков еще меньше, детские, с укороченным косовищем.

Мне досталась Лехина коса. Косовище березовое, гладкое, отполированное ладонями, с двумя рукоятками, нижней, вставленной в древко, и верхней, на уровне груди.

Полотно сантиметров пятьдесят, узкое, с темными пятнами на лезвии, старое, много раз точенное, много раз отбитое, но еще острое. К косе прилагались брусок для правки, серый, плоский, в чехле из мешковины, заткнутом за пояс, и деревянная бабка с молотком для отбивки, оставленная у кромки луга.

Луг ровный, широкий, в утреннем тумане похожий на озеро. Трава по пояс, густая, с метелками тимофеевки, клевером, мышиным горошком.

Роса лежала на каждом стебле, каждом листе, каждом цветке, тяжелая, холодная, ноги промокли до колен в первую же минуту. Воздух сырой, свежий, с запахом мяты и чего-то медового, скорее всего, донника, чьи желтые соцветия торчали над травой, как свечки.

Над лугом висел легкий и низкий туман, он цеплялся за верхушки трав и медленно отступал к реке. Тишина особая, утренняя.

Ни трактора, ни репродуктора, только перепелка в траве «пить-пиль-вить, пить-пиль-вить» и далекий крик коростеля, скрипучий, как несмазанная дверь.

Степаныч встал в начало ряда. Снял кепку, перекрестился, коротко, незаметно, привычка, которую здесь не обсуждали и не осуждали, надел кепку обратно и начал.

Коса пошла. Ровно, низко, с тихим вжиканьем. Лезвие срезало траву у самой земли, оставляя невысокую стерню, ровную, как газон.

Степаныч косил без усилия, без рывков, всем корпусом, не руками. Разворот от поясницы, руки только направляют, ноги переступают мелкими шагами, как в танце. Скошенная трава ложилась валком слева, ровной полосой, стебель к стеблю.

За ним, с интервалом в пять метров, встал следующий, дядя Коля Федотов, шофер колхозного ЗИЛа, пятьдесят лет, молчаливый и жилистый. За ним еще один, и еще. Ряд косцов растянулся по лугу, и трава начала падать полосами, как волосы под машинкой.

Я встал в конце ряда, после Витьки Мосина. Витька косил уже третий год, криво, с огрехами, но косил.

У меня второй сезон. То есть у бывшего Лехи второй. А у меня настоящего только первый.

В тридцать семь лет я умел многое. Бегать, плавать, стрелять, фехтовать, ездить верхом. А вот косу я совсем не держал в руках.

Как-то так получилось. Видел по телевизору, в документальных фильмах. Знал как косить в общих чертах.

Маятниковое движение, разворот корпуса, пятка косы к земле. Как фехтование, работает не инструмент, а тело. Но одно дело знать, другое делать самому.

Взялся за рукоятки. Левая нижняя, у пятки косовища. Правая верхняя, на уровне груди.

Расставил ноги, чуть шире плеч, развернул корпус вправо, коротко замахнулся, и повел косу влево, по дуге, как показывали.

Первый прокос, и все неправильно. Коса пошла высоко, срезала траву на уровне колена, оставив пеньки.

Лезвие зарылось в землю в конце дуги, ткнулось в кочку, дернуло руки. Скошенная трава не легла валком, а разлетелась пучками.

Витька впереди обернулся, посмотрел, ничего не сказал. За ним женщина, тетя Катя Федотова, жена шофера, тоже обернулась, но быстро отвела глаза.

Второй прокос получился чуть лучше. Пятка ниже, но лезвие все равно скачет, стебли не срезает, а мнет. Третий то же.

Тело не понимало нужных движений. Руки делали одно, корпус другое, ноги третье.

Как в первый день в бассейне, координация развалена, автоматизма нет, каждое движение через голову.

Я остановился. Посмотрел на Степаныча, тот уже далеко впереди, метров на тридцать ушел.

Посмотрел на его движения внимательнее, на разворот от поясницы, руки на месте, только направляют, пятка косы скользит по земле, носок в траве. Ключевое здесь то, что коса не летит по воздуху, а скользит.

Скользит по поверхности. Пятка это опора, а носок режет. Как конек по льду.

Попробовал снова. Опустил пятку ниже, прижал к земле. Повел медленно, без рывка, корпусом.

Трава легла. Не ровно, не чисто, но легла. Еще раз. Еще. Ритм начал складываться, корявый, медленный, с паузами, но ритм.

Степаныч возвратился по ряду, проверял работу, как бригадир. Шел вдоль скошенной полосы, смотрел на стерню, на валки.

Дошел до меня. Остановился. Смотрел секунды три, на руки, на корпус, на ноги.

Лицо ничего не выражало, обычное, рабочее, загорелое до коричневой кожи, морщины вокруг глаз, кепка надвинута низко на лоб.

Потом шагнул вперед, взялся за мое правое запястье и сдвинул хват на рукоятке, на три сантиметра ниже. Одно движение, молча. Отпустил и пошел дальше.

Три сантиметра. Правая рука должна быть на три сантиметра ниже по рукоятке.

Я сделал замах и повел косу. Лезвие пошло ровнее, нижний хват сместил рычаг, пятка легла плотнее, носок перестал задираться.

Срез стал чище, трава ложится валком. Надо же, всего три сантиметра, одно движение, без единого слова. Так учат люди, которые отработали навык до уровня, где объяснение не нужно, тело знает само, пальцы знают, и они просто ставят правильно.

Я косил медленно, отставая от Витьки, отставая от всех. Коса тяжелая, руки горели, спина ныла от непривычного разворота.

Пот лил ручьем, рубашка промокла за двадцать минут, прилипла к лопаткам. На ладонях всплыли две мозоли, у основания пальцев, там, где косовище давит на кожу.

К обеду будут волдыри. Послезавтра лопнут и начнут подсыхать. Через неделю загрубеют.

Степаныч прошел обратно. Покрикивал на отстающих, негромко, коротко: «Федотов, пятку держи!», «Мосин, не гони, ровнее!»

На меня не посмотрел. Не окликнул. Не похвалил, не поправил.

Я не отставал критически, косил медленнее остальных, но шел, не останавливался, прокосы ложились сносно. Для пятнадцатилетнего, два дня назад потерявшего сознание на этом же поле, это нормально. Степаныч такие вещи видел, кто может, кто нет, кого подгонять, кого не трогать.

Меня не трогал. Пока.

К восьми солнце встало высоко, роса высохла, трава выпрямилась и ожесточилась.

Косить стало тяжелее, лезвие вязло, стебли гнулись вместо того чтобы срезаться, приходилось давить сильнее.