Пятиборецю Трилогия

Я снял куртку. Открыл тетрадь. Перешел на страницу третьего дня, стрельба, бег. Записал все, что произошло за день.

В конце страницы указал отдельной строкой:

«Голубев главный соперник на РСФСР в феврале. На шпаге все будет иначе, чем на рапире. Стрельба в Горьком, по горьковским правилам, может быть с пистолета, надо узнать заранее. Финишный рывок у Голубева работает, у меня нет. Стратегия: не давать копить силы. Темп с первого круга».

Закрыл тетрадь. Сунул под матрас, к стене.

В коридоре кто‑то зашаркал в тапках, хлопнула дверь. За окном низко шумел завод, в ночную смену, и было слышно, как тепловоз дважды коротко прогудел в депо, переставляя вагоны.

Глава 17

В понедельник, восьмого января, я пришел на плановую тренировку в ДЮСШ к восьми утра. Первая после зональных, первая в новом году. По плану фехтование с разбором у Никитина, потом теория.

Поднялся на второй этаж. В коридоре пусто, каникулы у младших групп еще шли, занимались только старшие и группа спортивного совершенствования. Дверь под номером двадцать четыре, Никитина, была закрыта, но не заперта, виднелась щель между дверью и косяком.

Я постучал. Из‑за двери раздалось не никитинское «заходи», а послышался другой голос:

– Войдите.

Я открыл дверь.

За столом Никитина сидел Лев Борисович. В своем темно‑синем тренировочном костюме, без фехтовальной куртки, с сумкой, поставленной у ножки стола.

Сидел не на месте Никитина в кресле, а сбоку, на стуле для посетителей, развернутом к окну. Смотрел в окно, на серый январский двор за стеклом.

– Громов. – Он повернулся. – Вот и ты. Заходи и садись.

Я не сел, а остался стоять у двери.

– А где Виктор Семенович?

Лев Борисович не стал тянуть. Он не из тех, кто ходил вокруг до около.

– В больнице с воскресенья. Инфаркт. – Он сказал это ровно, не повышая и не понижая голоса. – Случилось в воскресенье днем, у него дома, на Карла Маркса. Мать вызвала скорую. Увезли в областную клиническую, кардиологическое отделение. Состояние, по последним сведениям, стабильное. Когда вернется к работе, неизвестно. Может, через месяц, может, дольше. С таким диагнозом не угадаешь.

Я стоял у двери.

– Я буду также вести по фехтованию, как и раньше, – продолжил Лев Борисович. – Твои часы остаются у меня по средам. Остальные дисциплины все также по‑прежнему, тренируешься по своим направлениям, как и до этого. Никто никуда не делся. Но общего плана, который вел Виктор Семенович, теперь нет. То есть план есть, он расписал январь до конца, три недели назад. А свести все виды, корректировать нагрузку, держать тебя в целом, этим занимался он один. Этого пока никто за него делать не будет.

– То есть я сам должен буду.

– Получается, что так. По отдельным видам с тренерами, как обычно. – Лев Борисович встал со стула и взял свою сумку. – Тренируйся по плану, который у тебя в тетради. Виктор Семенович его расписал до конца месяца. До РСФСР в феврале меньше шести недель. Сбивать подготовку нельзя. Я по фехтованию веду как вел. Остальное добивай сам.

Он подошел к двери и остановился рядом со мной.

– Громов, ты в группе спортивного совершенствования. Это значит что спортсмен сам отвечает за свою подготовку. Тренер ведет, но работает спортсмен. Виктор Семенович вкладывал это в тебя два года. Сейчас проверим, получилось у него или нет.

Он вышел.

Я остался один в тренерской.

Посмотрел на стол Никитина. Все стояло, как всегда.

Папка с моим личным делом слева, ровно, углом к краю стола. Чернильница, перо в стакане. Печатная машинка «Москва» с заправленным листом.

Стопка папок личных дел старшей группы. Карты на стенах, стадион «Локомотив», манеж войсковой части, область с флажками. Кресло за столом пустое, отодвинутое чуть в сторону, как Никитин его оставлял, вставая.

Все на своих местах. Только за столом никого.

Я закрыл дверь тренерской, спустился вниз и пошел в фехтовальный зал. По плану сейчас фехтование. Лев Борисович уже был там, разбирал инвентарь со стойки.

Тренировка шла по плану.

Вечером в общежитии я открыл тетрадь.

Январь расписан Никитиным до конца месяца. Он сделал это еще в декабре, перед зональными, как делал всегда, на месяц вперед, по дням и часам. Страница за страницей, ровным печатным почерком, написано синим карандашом.

В понедельник восьмого фехтование, затем разбор. Во вторник девятого бег утром, плавание днем. Среда десятого фехтование, теория.

Четверг одиннадцатого бег, плавание и поворот в большом бассейне. Пятница двенадцатого стрельба, винтовка и пистолет. Суббота тринадцатого конкур, выход на манеж. В воскресенье выходной.

И так до конца января. Четыре недели. С указанием нагрузки на каждый день, с пометками «интервалы по триста, восемь повторов», «пистолет четыре серии, цель сорок очков», «конкур связка три барьера, отработать ногу на заходе», «фехтование переход на шпагу, начать с Львом Борисовичем».

Никитин писал это три недели назад. Когда писал не знал, что восьмого января будет лежать в кардиологии. Писал как обычно, на месяц вперед, не думая, что не сможет вести сам по этому плану.

Я перечитал план страницу за страницей. От восьмого до тридцать первого. Все было на месте, каждый день, дисциплина и нагрузка.

План полный, до конца месяца. Никитин расписал так, словно будет стоять рядом каждый день, чтобы проверять выполнение и ставить «ВН» в правом нижнем углу.

Я закрыл тетрадь.

За стеной, на общей кухне, Архипов гремел кружкой, наливал кипяток, размешивал сахар, ложка звякнула о стенки граненого стакана. Потом послышались шаги по коридору, дверь нашей комнаты открылась. Архипов вошел со стаканом чая, сел за свой стол и открыл учебник.

Глянул на меня. На тетрадь у меня в руках. Ничего не спросил. Видимо, уже знал про Никитина, в ДЮСШ к вечеру понедельника знали все.

Я захлопнул тетрадь и положил под матрас, к стене.

В субботу тринадцатого января, я приехал на конкур в армейский манеж войсковой части. Первый раз без Никитина.

Машина ДЮСШ забрала меня в десять тридцать, как обычно. В кузове я ехал один из пятиборцев, старшие воспитанники Никитина в этот день шли по легкой атлетике, не по конкуру. Дорога заняла двадцать минут, по заснеженному тракту за город.

В манеже привычный запах, конский пот, кожа, нашатырь и теплый навоз. Грунт выровнен граблями с утра. Конюх Степан Трофимович стоял у денников, в стеганке и галифе, расчесывал хвост серой кобыле.

Я подошел ближе.