Пятиборецю Трилогия

Винтовка пристреляна не под меня. Поправил целик, три щелчка вниз, два вправо. Второй в девятку, чуть выше центра. Еще щелчок вниз. Третий десятка, в центр. Четвертый десятка. Пятый десятка.

Пристрел взят. Винтовка пошла.

В соседней позиции номер шесть лег Голубев. Он на стрельбу выходил из той же группы заплыва, что и я.

В тот же момент я услышать что‑то странное.

С позиции номер пять, рядом с Голубевым, послышался металлический стук, кто‑то из соседних участников открывал и закрывал затвор не на своей винтовке, а на патроне для проверки. Стук был нерегулярный, но в ритме моей задержки дыхания между прицеливаниями.

Раз за разом, в самый момент моей задержки.

Это не намеренно. У стрелка с пятой позиции казенный патронташ, патроны лежали не плотно, при движении гремели. Стрелок этот куйбышевский, по фамилии не помню, моложе меня на год, нервный, с непоставленной рукой, постоянно перепроверял патроны.

Он не знал, что мешает соседям. Это его привычка из ДОСААФ, где стреляют группой, в гуле, и звук одной из позиций тонет в общем шуме.

Тут на зональном юниорском старте, при шести позициях и судье у каждого второго стрелка, стояла тишина. Его стук пробивал ее.

Первый зачетный выстрел я отдал в восьмерку. Стрелок на пятой позиции в момент моего спуска щелкнул затвором, мушка дрогнула, я повел спуск через дрожь, выстрел ушел низом.

– Восьмерка, – сказал судья за моей спиной с биноклем.

Второй выстрел так же. Стрелок щелкнул в самый неподходящий момент, я не дождался паузы, выстрел ушел в девятку.

– Девятка.

Я попытался дождаться, пока стрелок отщелкается. Прошло секунд тридцать, я держал прицельную дольше нужного.

Винтовка задрожала от долгого удержания. Спустил и заработал восьмерка.

Я выдохнул. Не убрал руки с винтовки, не отпустил приклад и не поднял голову. Лежал в позиции, смотрел в прицел и выравнивал дыхание.

Принял решение.

Я не мог попросить стрелка на пятой позиции прекратить. На соревнованиях это считалось бы жалобой, неспортивным поведением.

Я не мог уйти с рубежа в перерыв, серия уже идет, перерыв только после двадцати выстрелов. Я не мог сменить позицию.

Мог одно изменить свой ритм. Не дожидаться его щелчка.

Не задерживать дыхание дольше нужного. Спускать на проходе, не на удержании, как учил меня Харченко по пистолету. Через центр, не на центре.

С четвертого выстрела я перестроил спуск. Дыхание задержал короче, мушку через центр пропустил быстрее, спуск повел на самом проходе мушки через яблоко.

Стрелок щелкнул затвором в этот момент, я уже выстрелил.

– Десятка.

Пятый и шестой выстрелы попал в десятку. Седьмой девятка, не идеально, но в зачет. Восьмой тоже десятка.

С четвертого по двадцатый выстрел я работал в новом ритме. Не ждал щелчков и не задерживал.

Спускал на проходе. Стрелок на пятой позиции рядом со мной перестал быть препятствием, я его больше не слышал.

Серия закончилась.

Судья записал итог. Подошел к моей позиции, тихо передал в журнал.

– Серия сорок шесть из пятидесяти.

Не сорок девять, как в Кузнецке. Не сорок восемь, как обычно.

Три выстрела в начале я потерял на щелчках другого стрелка.

Я разрядил винтовку. Передал казенному оружейнику, расписался в журнале сдачи. Поднялся с мата.

В коридоре подошел к Голубеву, который сдавал винтовку рядом.

– Сколько?

– Сорок три, – Голубев. – У меня там кто‑то щелкал с четвертой позиции, пятая для тебя. Не дал работать в начале. Потом перестроился, добил четырьмя десятками подряд.

– У меня тоже самое.

– У тебя сорок шесть? Чувствуется. Я слышал твою серию, десятки в конце ровные.

– Перестроился через три выстрела. Не стал дожидаться щелчка.

– Угу, – Голубев кивнул. – В следующий раз буду помнить. Не дожидаться.

Никитин стоял у выхода из тира. В пальто, не раздевался. Я подошел, сдал ему карточку зачета.

– Сорок шесть, – Никитин прочитал. – Не сорок восемь. Что случилось?

– Стрелок с пятой позиции слишком громко щелкал затвором в ритме. Первые три выстрела отдал из‑за его помехи. С четвертого перестроился спускал на проходе, не дожидаясь паузы.

Никитин кивнул. Не похвалил и не показал, что отметил перестройку.

Только сделал в блокноте короткую пометку левой рукой, не доставая блокнота, прямо у бортика, пометка вышла кривой.

– По сумме после стрельбы. – Он достал листок с расчетами, начатыми накануне. Подсчитал в столбик. – Сорок шесть мне дают по ЕВСК. У Голубева сорок три, на три очка ниже. По таблице десять очков разницы между сорока шестью и сорока тремя. Плюс четыре до стрельбы. Сейчас плюс четырнадцать.

Я молча ждал пока он закончит расчеты.

– Минимум для уверенной победы пятнадцать очков. По бегу Голубев отыграет максимум двенадцать‑четырнадцать, если возьмет десять секунд. То есть после бега запас по сумме у тебя будет плюс ноль‑два или минус два‑четыре. На грани.

– Понял.

– Бег завтра в семнадцать. Сегодня отдых. До пяти спать в комнате. После пяти выйти час прогуляться. Ужин в шесть. Спать в десять.

– Хорошо.

Стадион «Локомотив», семнадцать часов. На улице минус девять, ветер с северо‑востока, не сильный, но достаточный, чтобы заходить под куртку.

Дорожка гаревая, под слоем накатанного снега, выровненного с утра. По периметру стадиона горящие прожекторы с угловых столбов, освещение жесткое и белое.

Восемнадцать участников. Общий забег, как и положено по программе.

На старте лидеры пятиборья после стрельбы: я, Голубев, кировский Ермолаев, саратовский Куликов. Голубев стоял справа от меня, по третьей дорожке. Я на второй.

Последние десять минут перед стартом. Я разогревался по периметру стадиона трусцой, разрабатывал плечи, разминал стопы. Никитин стоял у бровки, не подходил.

Подошел Голубев. На разминке.

– У тебя плюс четырнадцать, – сказал он мне ровно. – Ты считал?

– Считал.

– Если я отыграю в беге пятнадцать очков, мы будем вровень по сумме. Я их отыграю. Ты сам понимаешь.

– Может, и отыграешь.

– Не может, а отыграю. У меня дистанция в норму, на сборах в августе делал. У тебя в районе четыре пятьдесят. Двенадцать секунд разницы. По ЕВСК это четырнадцать‑пятнадцать очков. Вровень.

– Возможно.