Страница 119 из 239
На самой верхней полке поэзия. Блок, Гумилев в самиздатском переплете с машинописными страницами под обложкой, томик Тютчева, Лермонтова с золотым обрезом. На фотографии у радиоприемника, разглядел я ближе, молодой Никитин в гимнастерке стоит у барьера, караковая лошадь, на лацкане у него значок ГТО и еще какой‑то, спортивный, не разобрать. Под фотографией подпись углом: «Львов, июнь сорок первого».
Никитин вернулся с горячим чайником. Поставил на подставку.
– Вы из Львова? – спросил я, кивнув на фотографию.
– Львовское пехотное училище. – Он сел, налил себе и мне. – Курсант, последний месяц перед войной. Я в пятиборье пришел из курсантского спорта. У нас в училище гоняли по пяти видам еще с двадцатых, по программе старого военного пятиборья, стрельба из боевого оружия, верховая езда, фехтование на эспадронах, плавание в обмундировании, бег с препятствиями. Не олимпийский вид, но что‑то рядом.
– Двадцать второго июня вы были во Львове?
– Двадцать второго на рассвете. – Никитин отпил чая. – Я ушел с училищем на восток, потом на фронт. Правую руку оставил под Курском, в сорок третьем. Артиллерийский снаряд, отрезало осколком. Год по госпиталям, потом списали. Думал, конец спорту. Потом понял, что еще могу пригодиться. С сорок шестого начал заново, левой. Не как спортсмен, как тренер. Стрелять могу с упора. Фехтовать левой и сейчас сумею, для показа. С лошадью на корде работаю. Плавать научился левосторонним кролем.
Он сказал это все обыденно, без жалобы и бравады, словно зачитал как сводку. Как протокол.
– Я к чему рассказываю, – продолжил он. – У меня к ученикам подход такой. Я знаю, что это такое, заниматься пятиборьем с одной рукой. У вас есть все, руки, ноги, голова на плечах. Но вот у меня руки не хватает. Поэтому мои ученики не имеют права жаловаться, раз уж у них все есть, должны работать по максимуму. Понял?
– Ну разумеется.
– Возьми с полки вон ту, голубую книжку. – Он указал на средний ряд.
Я снял голубой томик. «Очерк теории спортивной тренировки», Матвеев Л. П., издание тысяча девятьсот шестидесятого года, с печатью «Областная библиотека им. Лермонтова, закрытый фонд».
– Это твоя Библия на полгода. Прочти от корки до корки. Списанная, потерянная по карточкам, я ее так и не вернул. – Никитин чуть улыбнулся. – Я к тому же заведующий читальным залом отдела спорта, по совместительству, два дня в неделю. Списать книгу по моей же подписи имею законное право.
Я взял том. Тяжелый, в коленкоре, с потертыми углами.
– Дальше так. – Никитин снова открыл папку. – Я беру тебя в группу спортивного совершенствования при пензенской ДЮСШ. Юниоры по пятиборью. По правилам туда попадают с шестнадцати лет. Я пробью тебя через областной комитет, под выполненный КМС, такие прецеденты имеются. Ты остаешься учащимся ПТУ‑3, специальность не бросаешь, ПТУ важно для прописки и дальнейшего распределения. Ездишь ко мне на сборы и тренировки по плану. Крюков ведет тебя на месте, я веду общий план.
– Сколько раз надо ездить в Пензу?
– В первый год два раза в неделю, по средам и субботам. В среду фехтование с Львом Борисовичем, я это согласовал, и теория со мной. В субботу конкур в манеже, у меня свой круг лошадей при ДЮСШ. Плавание, стрельбу и бег будешь продолжать у Крюкова. На каникулах сборы в Пензе.
– А меня отпустят на сборы если учеба будет?
– Со справкой от облспорткомитета куда угодно отпустят. Учебные часы я тебе закрою.
Он посмотрел на меня поверх очков.
– Согласен?
– Конечно.
– Тогда вот. – Достал из ящика стола заранее подготовленный листок, отпечатанный на машинке. – Заявление от твоего имени. Перепиши от руки, подпиши, подай от Крюкова через ваш район. К концу декабря ты будешь в списке. Первое занятие у меня третьего января, в среду, в восемнадцать ноль ноль. Лев Борисович об этом знает.
Я взял заявление, прочитал. Стандартные строки, ФИО, год рождения, разряд, подпись Никитина внизу как принимающего тренера.
– Перепиши сейчас же. – Никитин закрыл папку. – Завтра отдашь Крюкову.
– Хорошо.
– И последнее.
Я поднял на него глаза.
– Громов, будем считать, что у тебя проявились экстраординарные способности.
Я не ответил.
– Так вот, – Никитин снял очки и потер переносицу. – Я тренер из областной ДЮСШ, взял тебя к себе. Сейчас я поговорил с тобой, проверил твой уровень и в итоге принял в группу. Этого достаточно. – Он снова надел очки. – Что там творится у тебя внутри бог весть. Со мной говорить про это не нужно. Меня интересует твое пятиборье, если это помогает тебе, пусть будет так. Про Матвеева, кстати, со мной поговоришь, когда прочтешь.
Я кивнул и поднялся.
– Поешь чего‑нибудь перед обратной дорогой? У меня борщ есть на кухне.
– Спасибо. У меня автобус через полтора часа.
– Тогда возьми с собой пирожка. – Он встал, ушел в коридор и вернулся с двумя пирожками в газетной обертке. – С капустой, на дорожку.
Я взял пирожки, томик Матвеева и заявление. У двери накинул пальто и шапку.
– Третьего января, восемнадцать ноль ноль, – повторил Никитин, придерживая дверь. – Не опоздывай. Я опозданий не люблю больше всего.
– Постараюсь.
Дверь закрылась за спиной. На лестничной площадке пахло теми же щами, что и при входе.
Я спустился по гранитным ступеням и вышел на улицу. Шел мелкий, сухой снег, от фонарей падали косые столбы света.
Я застегнул пальто, поправил под мышкой томик Матвеева, он был тяжелый, с твердой обложкой, не помещался в карман и пошел к автовокзалу.
В четверг утром, на следующий день после Пензы, я зашел к Крюкову в спортзал. Положил перед ним заявление, переписанное от руки на двойном тетрадном листе.
– Ну как все прошло? – спросил Крюков, забирая бумаги.
– Поговорили. Третьего января к нему.
– Хорошо. – Он сложил листы в свою папку. – Я тебя протащу через районный комитет. Что еще?
– Метрика нужна.
– Какая метрика? Ах да, по правилам. Ну да, оригинал нужен.
– Выписка из сельсовета. Никитин сказал, в личное дело по ДЮСШ.
– Когда поедешь?
– На выходных, в субботу.
Крюков посмотрел на меня поверх очков‑полумесяцев, которые надевал, когда писал.
– Оденься потеплее, не хватало еще простыть.
В субботу ходил утренний рейс, в семь сорок, такой же ПАЗ, что возил нас на спартакиаду. Я сел у окна.