Пятиборецю Трилогия

Напильники разной насечки, ножовки, зубила, кернеры, чертилки. Пол цементный, посыпанный опилками для впитывания масла. В воздухе висел запах металла, машинного масла и горелой стали от точила в углу.

Мастер производственного обучения Иван Васильевич, грузный человек лет шестидесяти, в синем халате поверх рубахи, ходил между рядами с заложенными за спину руками. Говорил мало.

Подходил, смотрел, как ты держишь напильник, поправлял локоть или разворот корпуса, шел дальше. Слишком долгие раздумья при работе он не жаловал.

– Ты тут не думай, – сказал он мне на третий день, остановившись у моего верстака. – Думать после будешь. Тут руки должны знать. Голова мешает.

Первое задание простое и оттого злое. Опилить чугунную заготовку в правильный кубик, грань к грани под угольник, по разметке.

Допуск Иван Васильевич давал десятые доли, проверял угольником и щупом на просвет к окну. Видел щель, тогда возвращал.

Я зажимал заготовку в тиски, брал драчевый напильник, длинный, с крупной насечкой. Становился, как поставил мастер: левая нога вперед, корпус развернут, локоть прижат.

Движение от плеча, всем корпусом, нажим на ходе вперед, на возврате напильник идет вхолостую. Туда с нажимом, обратно вхолостую. Туда‑обратно. Сотни раз за час.

Стружка металла сыпалась на верстак, мелкая, серая, забивалась под ногти, в складки кожи на ладонях. К концу дня руки в металлической пыли, не отмываются простым мылом, только хозяйственным с песком, на вахте у умывальника. Под ногтями серая кайма, сколько ни три.

После драчевого шел личной напильник, мельче насечкой, потом бархатный, для чистоты поверхности. Грань выходила гладкая, блестящая. Иван Васильевич прикладывал угольник, смотрел на просвет и прикладывал щуп.

– Вот эту грань еще на полрыски сними, завалил угол. Тут горбит.

И я снимал. Опять то же движение, локоть прижат, нажим на ходе вперед.

Через две недели меня пустили к станкам. В мастерской их стояло восемь, в торце помещения, токарно‑винторезные, под номером 1К62.

Тяжелые, литые, на чугунных тумбах, окрашенные в серо‑зеленый цвет. Над каждым лампа на кронштейне.

Когда мастер пустил станок в работу для показа, тот загудел низко и ровно, как маленький трактор на холостом ходу. Электродвигатель в десять киловатт, ремень на шкивах, коробка скоростей.

Иван Васильевич переключил рукоятки на передней бабке, шестерни в коробке сменили зацепление с лязгом, шпиндель пошел медленнее. Скоростей у станка много, от самой малой, чуть за десяток оборотов, до двух тысяч в минуту, под разный диаметр и материал.

– Заготовку в патрон, – показывал мастер. – Зажал тремя кулачками, проверил биение. Резец в резцедержку, по центру, по высоте под линию центров. Подача вот этой, обороты вот этой. И не лезь пальцами, пока крутится.

Я зажал пруток в патрон, торцевым ключом, с натягом. Подвел резец, включил подачу.

Стружка пошла из‑под резца витой синеватой спиралью, горячая, падала на станину и в поддон. Запах горячего металла и масла.

Станок гудел под руками, чуть подрагивал. Я держал рукоятку поперечной подачи, подавал резец на доли миллиметра, снимал стружку слой за слоем, мерил штангенциркулем, опять подавал.

Плеврит к этому времени отступил. Через две недели режима, прогулок и дыхательных, температура вечером встала на тридцать шесть и шесть и держалась.

Кашель по утрам пропал. Глубокий вдох пошел без боли в боку, ребра справа расправлялись свободно. Я снова дышал полной грудью, ровно, на четыре счета.

Крюков, как обещал, через две недели вернул меня в зал. Дал нагрузку осторожно, сперва только разминка и техника, потом замеры.

И на стрельбе в тире, в первый же контрольный отстрел, цифры пошли вверх против сентябрьских.

В сентябре, на районе, у меня дрожали руки на огневом рубеже, остаточный плеврит давал мелкий тремор, первый выстрел тогда ушел в молоко. Двадцать пятого октября, на контрольном отстреле в подвале ДОСААФ, рука легла на цевье иначе. Жестче.

Кисть держала винтовку плотно, без мелкого качания мушки в прорези. Я выложил локти на доску, поймал прицельную линию, и она стояла. Не плыла, не подрагивала, стояла на черном круге, как приклеенная.

Сорок шесть из пятидесяти. Против сорока одного в сентябре.

Крюков посмотрел в зрительную трубу, потом на мои руки, записал в блокнот.

– Что с хватом сделал? – спросил он. – Рука другая стала.

Я ответил, что хожу в мастерскую, по четыре часа после обеда. Напильник, тиски, потом станок.

Крюков кивнул, как будто это все объясняло. Записал что‑то еще.

Напильник за месяц поставил кисть. Сотни движений в день, нажим на ходе вперед, удержание корпуса, локоть прижат, все это укрепило предплечье и кисть так, как не укрепит ни один эспандер в зале.

Хват сделался жестким, пальцы держали цепко, а мелкие мышцы, отвечающие за тонкое усилие на спуске, перестали дрожать под нагрузкой. Работа с металлом, которую я брал ради специальности и стипендии, заодно ставила мне руку стрелка.

Я убрал винтовку в пирамиду, сдал патроны судье под роспись. Под ногтями стояла все та же серая металлическая кайма, отмытая до половины. Завтра в мастерской прибавится еще больше. Оказывается, физическая работа тоже помогала достичь цели.

Глава 2Первая зима

Снег лег в начале ноября, сразу и плотно. За одну ночь двор ПТУ, мастерские, котельная и труба, все ушло под белое покрывало.

Утром дворник скреб лопатой дорожку от общежития к учебному корпусу, и скрежет железа по льду слышался от самого крыльца.

Крюков перевел секцию на лыжи в первую же неделю.

Лыжная база стояла при заводе, за стадионом, на краю соснового поселка. Длинный дощатый барак, выкрашенный в коричневое, с печкой‑голландкой внутри и стойками для лыж вдоль стен.

От печки и от лыж шел один общий дух, горячая смола, парафин, разогретая мазь. Стоило открыть дверь, как этот смоленый запах накрывал с порога, густой, сладковатый, въевшийся в доски за годы.

Лыжи выдавал кладовщик из подсобки, под запись в тетрадь. Деревянные, березовые, с просмоленной скользящей поверхностью, с желобом по центру.

Крепления кожаные, ремешковые, носок ботинка в скобу, пятку прихватывает ремень через щиколотку, затягиваешь пряжку. Ботинки лыжные, кожаные, на жесткой подошве с рантом под скобу. Палки бамбуковые, с кожаными петлями и большими кольцами из гнутого прута, оплетенными ремешком.