Алхимизированные

Воздух был густым от запаха разложения, зловонной вони, исходящей с дальнего конца зала.

Каждый инстинкт кричал бежать, но Феррон тянул её вперёд. Её ноги скользили по полу, пока они не достигли дальнего конца зала.

– Ваше Превосходительство. – Феррон опустился на колени, притянув Хелену к себе на землю. – Я привёл пленницу. Мои глубочайшие извинения за задержку.

Наступила длинная пауза, настолько длинная, что Хелена начала сомневаться, есть ли кто-то вообще.

– Подведит её ближе. – Слова доносились из темноты, неясные и смутные.

Феррон поднял Хелену на ноги и протащил её вверх по серии ступеней, которые она едва могла различить, прежде чем снова толкнул её на колени.

Хелена с ужасом уставилась на видимое перед ней. Она едва узнала это уродливое создание.

Морроу полулежал сидел на троне, сделанном из тел. Некротраллы были скручены и переплетены друг с другом, их руки и ноги срослись, превратившись в сиденье. Трон двигался вместе с дыханием этих тел: сжимался и разжимался вокруг Морроу. Он казался меньше, чем раньше, когда был огромным и изуродованным существом.

Теперь его кожа выглядела так, будто гнила.

Одно из лиц на троне на мгновение осветилось в тусклом свете, и Хелена подумала, что это может быть старое лицо Мандл, но она не могла быть уверена, потому что трон двигался, приподняв Морроу к ней.

Морроу склонил голову, его пустые глазницы были как почерневшие дыры. — Я слишком хорошо о тебе думал, Верховный Правитель? Я хотел эти воспоминания уже к этому моменту, а ты принес мне лишь обрывки.

С языком Морроу было что-то не так, слова звучали как будто он говорил, держа во рту большой предмет.

— Прошу прощения. Я постараюсь лучше.

— Да, ты всегда стараешься, не так ли? — слова не звучали доброжелательно. — Я сам осмотрю эти воспоминания. Держи её крепко.

Наступила пауза, единственным звуком было тяжёлое дыхание разложившихся тел. Появилось ещё одно лицо, наполовину гнилое, но она узнала широкий шрам, проходивший вдоль стороны черепа Титуса Бэйарда.

Прежде чем она успела отпрянуть, колено Феррона упёрлось между её лопатками, а руки обхватили её челюсть, удерживая на месте.

Морроу протянул свою измождённую правую руку, слишком большую, с пальцами, соединёнными суставами, как у паука. Кости выступали из кончиков его пальцев, кроме двух, которые свисали, оставляя только полоски мяса.

Резонанс, который ударил по Хелене, был невероятно сильным. Он пробежал по её телу, как ток, жёг изнутри. Её тело задергалось, дернуло судорогой.

Она заскрежетала зубами, когда боль прошла через её череп.

Осмотр её воспоминаний Морроу был не просто состоянием, когда она переживала их снова — это было похоже на то, как если бы её сознание раздирали на части. Морроу буквально разрывал её разум, вырывая воспоминания откуда бы он их ни находил.

Хотя он говорил, что хочет увидеть потерянные воспоминания, казалось, он не спешил их находить, вместо этого сосредоточив внимание на её заключении в Спайрфелле. Эта тесная монотонность, бесконечная изоляция, прерываемая лишь редкими появлением Феррона для проверки её воспоминаний или проведения передачи сознания.

Морроу особенно интересовали сеансы передачи сознания и последовавшие кошмары и лихорадки. Его забавляли её страхи, а страдания от передачи сознания были для него новинкой, которую он повторял снова и снова, Феррон сжимал и поглощал её, пока у них не оставалось ни конца, ни начала.

Только когда Хелена перестала кричать и обмякла, совсем утратила силы сопротивляться, Морроу наконец обратил внимание на вспышки воспоминаний — но даже их он искажал.

Люк на крыше — но все детали, которые делали это воспоминание прекрасным, исчезли: белое сияние, свет в его глазах, золотистое свечение города на закате — всё стёрлось, пока не осталось лишь расстояние между ними, то, как Люк отстранился от неё, осуждение в его голосе и действие наркотика, смывающего его прочь.

Морроу несколько раз пересматривал память, где Лила спрашивала о стажёрах, наблюдая с ленивым любопытством. Но именно воспоминание, где Лила была изранена и плакала, вызвало у него наибольший интерес.

Когда он, казалось, устал, Хелена надеялась, что пытка закончилась — но нет. Он вернулся к последнему сеансу переноса сознания.

Какая-то часть силы, позволявшая ей однажды вытеснить Феррона из своего разума, теперь полностью её покинула. Морроу растянул это воспоминание, вытянул каждый мучительный момент — ментальное вторжение Феррона, обратный удар её сопротивления, — до тех пор, пока она уже не понимала, когда всё закончилось.

Её разум был переполнен такой болью, что всё вокруг исчезло. Лишь позже она осознала, что не может дышать — лёгкие словно сжались. Её глаза не фокусировались. Она не понимала, где находится, пока не ощутила, как под пальцами Феррона бешено бьётся её пульс, а его колено давит ей на спину.

— Итак… — голос Морроу прозвучал из темноты. — Анимансер Вечного Пламени, значит, всё-таки не мёртв.

— Вы полагаете, Бойл жива? — в голосе Феррона слышалось удивление.

— Кто?

Феррон ослабил хватку, и Хелена безвольно обмякла, прижимаясь к нему в душной темноте. — Страуд упоминала её. — Страуд говорила о ней. По данным Сопротивления, Элейн Бойл считали…

— Бойл была никем, — перебил Морроу. — Разве ты не заметил, что перенос с остальными был другим ?

Брови Хелены дрогнули. Остальных?

— Мне говорили, что искажения в её разуме могут вызывать сложности, — сказал Феррон.

— Эти сложности не из-за искажений. Она сопротивляется. Потому что может сопротивляться. Это она — анимансер.

Повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием некротраллов. Феррон застыл, ошеломлённый.

— Ты не заметил? Не заподозрил даже? — Морроу звучал так яростно, что на миг сбился с дыхания. — Я ещё удивлялся твоим отчётам — лихорадке мозга, мучившей её сильнее, чем любых подопытных. Как могло оставаться столько скрытого, если даже простое проникновение в её разум даётся с таким трудом?

Он говорил всё медленнее, и с каждым словом ужас сгущался. Феррон молчал.

— Есть только одно объяснение, — продолжил Морроу. — Она — анимансер. Даже сейчас, когда её резонанс почти угас, она всё ещё сопротивляется. Она стерла память о том, кто она есть, чтобы сбежать от меня.

Боль в голове Хелены стала невыносимой, и мир перед глазами растворился во мраке.

— Не может быть, — выдохнул Феррон. — Страуд говорила, что человеку невозможно стереть собственную…