Алхимизированные

Пока он говорил, глаза у него распахивались всё шире. Он смотрел через комнату, в какую-то даль, куда она не могла дотянуться.

Хелена смотрела на него и почти видела того мальчика — шестнадцатилетнего, вернувшегося домой на летние каникулы.

Домой. Прямо в кошмар, из которого он уже никогда не выбрался.

— Я думал... — голос у него вдруг стал моложе. Совсем мальчишеским. — Некоторое время мне казалось, что, если я убью Принципата достаточно быстро, она поправится. Что я смогу всё исправить. Но когда я вернулся, она уже была... тенью самой себя. Мне кажется... мне кажется, она старалась продержаться всё лето, пока я был рядом, делать вид, что держится, но...

— Меня не было даже месяца. — Эти слова прозвучали низко, дрожа.

Хелена переплела пальцы у него в волосах. Он закрыл глаза, опустил подбородок, всё его тело сжалось внутрь.

— После того как я убил Принципата, назад пришлось добираться больше суток, и там уже знали, что это я. Слышали, но её не выпустили, пока я не принёс ему это чёртово сердце — ещё бьющееся. У неё начались припадки; она могла внезапно рухнуть на пол, или перестать дышать, или сидеть, раскачиваясь, и что-то бормотать. Я приводил врачей, но они говорили, что с ней не происходит ничего, кроме слабой конституции и склонности к истерии. Советовали отправить её в лечебницу или колоть все эти тоники и инъекции, после которых она только впадала в оцепенение.

Хелена сжала его руку, проводя пальцами по рубцам массива.

Расчётливый, Хитрый, Преданный, Решительный, Беспощадный, Безошибочный, Не знающий колебаний, Непреклонный.

Чтобы отомстить за мать. И в наказание себе за все те способы, которыми, как ему казалось, он её подвёл.

— Мне так жаль, Каин.

Он молчал. Закрыл глаза и резко вдохнул.

— Потом... — Голос оборвался.

— Потом... — он снова осёкся. — Ей вроде бы стало лучше, и я уже думал, что, может быть, она всё-таки оправится, но я... я... Мы взяли новый район. Нам дали список семей, на которых нужно было показать пример. Отец, мать, двое детей. После того как родителей убили, мать подняли, поставили рядом со старшей девочкой. А я должен был придумать что-то... с отцом и младшей. Совсем крошка, две косички с бантиками. На столе был торт. Кажется, это был её день рождения. Дюрант притащил её за волосы и сунул мне — я понял, чего они хотят, и сбежал.

Он сглотнул. — Я купил билеты на корабль, на двоих. Думал, мы с матерью просто уплывём, и она даже не узнает, что на самом деле я не могу поехать с ней, пока не станет слишком поздно. Но когда я пришёл за ней, они уже были там. Они принесли тот труп.

— Ох, Каин... — Хелена была слишком потрясена, чтобы сказать что-то ещё. Он сжимал её руку так крепко, что наверняка останутся синяки от его пальцев.

— Я пытался найти способ бежать вместе с ней. — Голос у него начал меняться, приближаясь к тому привычному, жёстко контролируемому тону, в который эта история возвращала его ко взрослой жизни. — У меня всё было готово, каждая мелочь, каждый запасной вариант, но она не соглашалась уйти без меня. Я думал о том, чтобы заставить её, усыпить, посадить на корабль и отправить, но так боялся, что она вернётся за мной, и не хотел снова становиться тем, кто запирает её в клетке.

Голос его сделался мёртвым. — Если бы я в ту ночь не вернулся домой... она бы не умерла. Не знаю, почему я вообще это сделал.

Он замолчал.

Хелена чуть высвободилась из-под него и села. Смотреть на него было больно — по груди расходилась рвущая боль.

Она легко коснулась его лба. — Каин, я не твоя мать.

Он вздрогнул, открыл рот, собираясь возразить, но она продолжила, не давая ему её перебить. — Вечное Пламя не причинит мне вреда, если ты провалишь задание. Они не будут пытать меня или подставлять под удар, чтобы наказать тебя. Я не заложница. Я в этой войне, потому что сама так выбрала. Я не хрупкая. Я не сломаюсь. Пожалуйста. — Она провела большим пальцем по дуге его скулы. — Поверь в это хотя бы обо мне.

Он покачал головой. — Позволь мне тебя вывезти. Клянусь, это никак не повлияет на мою помощь Сопротивлению. Просто позволь вытащить тебя отсюда.

— Я не стану убегать, пока все остальные продолжают сражаться. Мы можем пройти через это вместе. Позволь мне помочь тебе. Тебе больше не нужно тащить всё одному.

В его глазах разлилось отчаяние.

— Ты не можешь просить меня сбежать с войны.

Губа у него дёрнулась. — Почему не могу? Разве ты не сделала для них уже достаточно? Они продали тебя. А если бы я... — голос его оборвался, и он не смог встретиться с ней взглядом. — А если бы такое предложение сделал тебе кто-то другой, кто действительно имел это в виду? Ты бы всё равно пошла. И если бы не я, не моя подготовка, ты бы погибла, вытаскивая Холдфаста.

— И я всё это выбрала сама. Никто меня не заставлял. Мы не можем сами решить, что сделали уже достаточно, и уйти, оставив других нести последствия. В войне вроде этой гражданских не бывает. Если они победят, — она развела руками, — проиграют все.

Он стиснул челюсти, и она знала, что он хотел сказать: ему всё равно. Ему было всё равно, выживет ли хоть кто-нибудь, кроме неё.

Хелена тяжело, печально вздохнула и опустила голову, уткнувшись лицом ему в плечо. Он обнял её.

Она уже почти засыпала, когда услышала едва различимый шёпот. — Я о тебе позабочусь. Клянусь, я всегда буду о тебе заботиться.

КАИН БЫЛ ДЛЯ ХЕЛЕНЫ ЕДИНСТВЕННЫМ источником утешения на фоне того, как всё внутри Сопротивления продолжало рассыпаться.

Когда Лила наконец восстановила резонанс, долгая реабилитация будто вытянула из неё саму жизнь. Она уже не могла прийти в себя так, как делала это обычно, а рубцы от всех операций на груди и плече были настолько тяжёлыми, что стягивали движение и требовали долгого исцеления и терапии, чтобы вернуть подвижность.

Хелена составила примерную схему лечения, но её сразу передали другому целителю. Люк попросил не подпускать Хелену не только к себе, но и к Лиле.

После того как ей об этом сообщили, Хелена ещё долго сидела, уставившись на стол Пейс.

— На дежурствах по раненым ты всё равно останешься, — сказала Пейс.

— Понятно, — отозвалась Хелена глухим голосом. — То есть Люк, видимо, уже стал соображать яснее, раз теперь выдвигает просьбы.

С тех пор как Люка перевели в личные комнаты, Хелена не видела и не слышала о нём ничего — ни слова ни о нём, ни о его состоянии, хотя Совет продолжал утверждать, что он уверенно идёт на поправку.