Неупокоенные

Валя решила, что к Сафоновым приехали гости, порадовалась за Асю, которая скучала без привычного общества, однако вскоре поняла, что дело в другом.

Дом стремительно зарастал плесенью, сырость превращала стены в пропитанную водой губку, а противный запах не исчезал. Художник не вылезал из своей мастерской, он и спать стал там, и Валя не понимала, то ли он ничего не замечает, то ли предпочитает делать вид, потому что ему нужно было срочно закончить картину.

Ася вела себя с каждым днем все более странно. Она худела, почти ничего не ела, забросила чтение. Целыми днями просиживала в гостиной или библиотеке, откуда открывался вид на речку и Анютин мост, напевала себе под нос или тихо беседовала с кем-то, время от времени хихикая, а то и заливаясь смехом, в котором сквозило безумие.

Когда Валя входила в комнату, там никого, кроме Аси, не было, однако хозяйка придерживалась другого мнения. Она утверждала, что беседовала с вновь обретенной подругой. Когда Валя пробовала сказать, что никакой подруги нет, Ася, обычно улыбчивая и кроткая, злилась, кричала и велела Вале убираться. Однажды настолько вышла из себя, что выкрикнула:

— Как ты смеешь так со мной говорить? Ты прислуга, знай свое место!

После Валя рассказывала, что не сразу сообразила: Ася говорит чужими словами. А в тот момент оскорбилась и сказала, что они живут в Советском Союзе, где нет и быть не может ни господ, ни слуг. Произнеся эти слова, Валя удалилась, про себя решив, что больше не вернется.

Однако дня через три или четыре все-таки вернулась: хотела получить причитающийся ей расчет, к тому же волновалась за Сафоновых, не могла их бросить. То был последний раз, когда она видела супругов.

Дверь не была заперта. Валя вошла в дом, окликнула Асю, поздоровалась, но ей не ответили. Однако в доме определенно кто-то был, поскольку из гостиной слышались голоса. Дверь в мастерскую была приоткрыта, внутри горел свет: значит, художник, как всегда, трудился над картиной.

Валя решительно прошла через коридор и замерла возле двери в гостиную. Голос, смех Аси звучал громко, но было в этом звуке что-то истерическое, совершенно сумасшедшее. Вале захотелось повернуться и уйти, пока ее не заметили, но Ася крикнула:

— Входи же! Моя подруга говорит, ты притаилась за дверью. Заходи, не бойся. Я простила тебя и не сержусь.

Валя не успела задуматься, кто кого должен прощать, и вошла. Картина, которая ожидала ее в комнате, была ужасающей. Запах разложения был настолько силен, что, делая вдох, ты, казалось, вдыхаешь гнилую, мокрую землю. Было влажно, обои отвалились от стен, а сами стены, как и мебель, светильники, ковры, занавески заросли плесенью. Окна были грязными, мутными, поэтому в комнате царил полумрак, хотя было десять часов утра.

Ася сидела в кресле. На ней было светлое летнее платье, сальные волосы скручены в неопрятный узел. Когда она мылась и расчесывалась в последний раз? Босые ноги и руки казались чересчур тонкими и бледными, глаза выцвели.

Самым страшным было то, что в руке Ася сжимала большой кухонный нож. И нож этот был заляпан чем-то красным. Валя пыталась убедить себя, что это краска, но к отвратительному гнилостному запаху примешивались отчетливые металлические нотки.

— Что с вами? Что вы натворили? – прошептала Валя. – Где ваш муж?

Ася откинула голову назад и захохотала.

— Как много вопросов! Анна говорит, это не твое собачье дело. Сделала то, что должна была. Разве это муж, который врет? Анна сказала, у него в городе любовница. Он ей брошку подарил и браслет витой, золотой. Куда это годится? Еще у него изо рта пахнет, а когда спит, он храпит и посвистывает; и картины его мне не нравятся! Ни одного моего портрета не написал, а мамочку свою с отцом – пожалуйста! И сестру. Справедливо?

— Вы убили мужа? – потрясенно спросила Валя.

— Анна сказала, так будет лучше, – ответила Ася.

— Нет никакой Анны! Вы сошли с ума! – выкрикнула Валя.

Ася хмыкнула и вскинула руку с ножом, указывая в угол комнаты.

— Нет? А это тогда кто?

Валя медленно повернулась в ту сторону и увидела таинственную «подругу», которая на сей раз сочла нужным показаться перепуганной женщине.

Анна была в том самом белом саване, в котором ее положили в гроб более полувека назад. Спутанные волосы, похожие на водоросли, были мокрыми; зловонная влага сочилась из тела, пропитывая все вокруг. Дряблое лицо расплылось в улыбке, обнажившей черные зубы, а изо рта, стекая по подбородку, толчками выплескивалась жижа. Кошмарное существо забулькало, произнося неведомые слова на непонятном языке, но Ася, как выяснилось, прекрасно ее понимала.

— Да, дорогая. Пришла пора закончить дела и отдохнуть, – произнесла она, рывком поднимаясь с кресла.

Валя отшатнулась, считая, что настал ее смертный час. Однако ошиблась. Ася подняла руку, запрокинула голову и точным, бестрепетным жестом перерезала себе горло. Капли крови брызнули на лицо и одежду Вали, она с воплем выбежала из комнаты, молясь о том, чтобы выбраться из окаянного дома.

Пробегая мимо мастерской художника, увидела, что дверь распахнута настежь, и против воли посмотрела туда. Мертвый Сафонов лежал в луже крови перед картиной, которую так стремился дописать. Прежде Вале хотелось увидеть, что там изображено, но теперь желание прошло.

Однако она уже смотрела. То был портрет. С холста пялилась Анна, вернее, жуткая нежить, чудовище, в которое она превратилась, воскрешенная любящим мужем, не сумевшим смириться с потерей.

Бабушка умолкла.

— Что произошло потом? – дрожащим голосом спросила Оля.

— На этот раз дом жечь не стали, как видишь, – ответила бабушка. – Тела художника и его жены увезли, дом опечатали и заперли, так он и стоит. Конец истории. Но люди говорят, Анна по-прежнему обитает там, не находит покоя. Ждет, когда кто-то по глупости зайдет и попадется в ее сети.

— И близко не подойду! – воскликнула Оля.

Ей показалось, за окном, в темном саду промелькнуло что-то белое, и, хотя это наверняка была всего лишь соседская кошка Муська, девочка задернула занавески так, чтобы не осталось ни малейшей щелочки.

Оля подумала, что хочет домой. И что больше никогда не приедет в эту деревню, возле которой стоит страшный дом, где обитает мертвая Анна.