Неупокоенные

Тимофей положил себе по чуть-чуть всякого-разного, чтобы не захмелеть на пустой желудок, с непривычки.

— Ты написал, тревожит тебя что-то, – осторожно сказал он.

— Есть такое дело. Одиноко мне, тяжело. Поговорить, пообщаться хочется, а не с кем. Всякий себя слышит. И погода тоскливая.

— Погода! – хохотнул Тимофей, желая разрядить обстановку. – Осень пройдет, зима будет, а там и весна. Это поправимо.

— Ты не понимаешь. Пусто у нас.

— Как же пусто, когда полная деревня народу? – удивился Тимофей. – Я, пока ехал, видел людей и в деревне, и около нее. Подумал еще, вот же неугомонные, шатаются под дождем!

Иван поднял на него глаза и улыбнулся.

— Ты молодец. Карьеру сделал, а? Как и мечтал. Машина крутая. В начальники выбился?

— Не прям в начальники. – Тимофей коротко рассказал, где он сейчас, чем занимается.

Что-то в поведении Ивана настораживало, и вскоре он понял, что именно. Приятель был, как пришибленный: шумливая говорливость его покинула, смотрел грустно, не подкалывал, исчезла раздражающая привычка поминутно прикасаться к собеседнику, чтобы привлечь внимание к сказанному.

«Заболел, быть может?» – подумал Тимофей, соображая, как подступиться к этому вопросу.

— А родители где? Или один живешь?

— Они здесь не жили никогда, в город переехали давным-давно, я еще не родился. Отец помер, мать там и живет, в городе, сестра с семьей тоже. А это бабушкин дом, она умерла, а дед на севере работал, погиб.

Иван мотнул головой, указывая на стену, где висели фотографии в рамке. На одном снимке – молодые мужчина и женщина: головы сдвинули друг к другу, позы деревянные, глаза неулыбчивые. На втором – та же женщина, но в почтенном возрасте, на вид около семидесяти. Морщины, потускневшие глаза, истончившиеся губы, седые волосы.

— Понятно, – сказал Тимофей, испытывая жалость к другу, который оказался в одиночестве.

Жены, видимо, не было. Собственно, жены и детей и сам Тимофей еще не имел и не собирался, это дело наживное.

— На мотоцикле гоняешь? – спросил Тимофей, думая, что сможет перекинуть мостик к теме здоровья, если Иван ответит отрицательно.

— Отъездил свое, – сухо проговорил Иван и выпил, со стуком поставив рюмку на стол.

В его словах было столько горечи, что Тимофей не решился расспрашивать дальше. Умолк, ожидая, что еще скажет хозяин дома.

— Так и живу, братишка. А люди-то.. Говоришь, полно народу. Твоя правда, в Топольках много кто обитает.

Последнее слово не понравилось Тимофею. Зловеще прозвучало, и он спросил, хотя и не собирался:

— Что-то с ними не так? С жителями? Они странные.

Иван пожал плечами.

— Мертвые просто. Чего странного.

Тимофей оторопел. А потом сообразил: шутка! И неуверенно засмеялся.

— Зря смеешься. – Взгляд Ивана, направленный на гостя, сделался неприятным, хитрым, лисьим. – Топольки – место непростое. Тут, видишь ли, мертвые оживают. Кого схоронили на местном кладбище, кто помер в этих краях, тому покоя не знать. Застревают почему-то на земле. Вот и бродят.

— Ты спятил?

— Говоришь, погода сменится? Нет, брат, у нас всегда морось туманная. Те, кого ты видел, – покойники. Одни в поле замерзли, другие в лесу заблудились. Или сердце прихватило, как у бабули моей. А молодняк-то приметил? Эти на машине разбились, покататься решили после дискотеки.

Внезапно в соседней комнате заскрипело, зашаркали шаги – старческие, слабые. На пороге показалась старуха. Тимофей, чувствуя, как кружится голова, узнал пожилую женщину с портрета.

— Гляди-ка, бабуля встала! – громко сказал Иван.

— Не лежится, – прошамкала она.

Тимофей вскочил и попятился.

— Это розыгрыш? Один из твоих идиотских розыгрышей? Бабушка твоя жива на самом деле, да?

Старушонка затряслась от смеха.

— Нет, милок, уж тринадцать годков как померла. А ты кушаешь плохо. Брезгуешь, что ли? А ведь надо поминальное-то кушать, надо!

До Тимофея дошло, что на столе, кроме принесённого им, стоят блины, мед, кутья, пироги – то, что подают на поминках.

— Прекратите! Вы сумасшедшие!

Он рванул куртку, которую повесил на спинку стула.

— Погоди, Тима, не кипятись.

— Если ты в это веришь, с тобой не все в порядке! Иван, поехали, я тебя в город отвезу, тебе к врачу надо, это депрессия или..

Иван тоже встал со стула.

— Депрессии мои, проблемы со здоровьем – позади. Когда помер, ничего не болит. Только скука, тоска смертная. Но вместе нам веселее будет, намутим дел.

— Намутим.. дел? – повторил Тимофей.

— А то!

— Ты меня убить хочешь?

Бабушка и внук посмотрели друг на друга.

— Зачем же мертвого убивать?

Тимофей затрясся.

— На мосту. Помнишь, что было?

— Ничего не было! Я вырулил, все хорошо.

— Не вырулил. Нету моста. Два с половиной года нету! Видимость плохая, там и не ездит никто. Живые-то из деревни разбежались. Машина твоя в речку упала, ты не выбрался, утонул. Девятый день сегодня. Я говорил тебе – событие. Соседушка моя печет, – Иван приобнял старуху за плечи, – бабуля.

Тимофей закричал, закрыв лицо руками. Он не верил. Не мог поверить. Но все складывалось одно к одному, а появившееся и пропавшее письмо от Ивана было лишь начальным звеном в цепи.

— Ты помер в этих краях, значит, наш теперь. Вместе, говорю же, веселее.

— За что? – тихо спросил Тимофей. – За что ты так со мной? Заманил нарочно, хотел, чтобы я здесь умер.

Иван развел руками.

— Родным, близким друзьям я такой участи не пожелал бы, сам понимаешь. Да и позови я их, не поехали бы: они-то знали, что я разбился три года назад. Погиб здесь, в Топольках, примчался сюда сдуру. Мать лежачая с того дня, как узнала про мою смерть. Инсульт.

— Я не..

— Конечно, ты не знал. Потому что не хотел знать. Сестра писала тебе насчет похорон, но ты или не открыл письмо, или в спам отправил.

Тимофей понял, что так и было. Однажды с электронного адреса Ивана пришло послание, в теме стояло: «Срочно от Ивана». Тимофей не стал открывать, сразу удалил, поскольку..

— Телефонный номер новый ты мне нарочно не оставил, – продолжал Иван, – думаешь, я не догадался? Не хотел со мной дружить, считал, что ты лучше меня, я тебе не ровня. Теперь-то придется!

Он улыбнулся, будто сказал нечто забавное.

— И потом, дружище, ты ведь тоже мне кое-что нехорошее сделал. С какой стати тебя жалеть?

Тимофей закрыл глаза. Это была правда. Потому он и срочное письмо не открыл: побоялся, Иван напишет что-то обличающее, гневное. Ждал повторных посланий, но их не было, и он успокоился.