Неупокоенные

Минута – и все четверо ушли с площадки.

— Данила! Быстро домой!

— Иду, – прокричал он в ответ и повернулся к девочке, которая стояла на том же месте.

— Ты где живешь? – спросил мальчик. – Давай-ка я тебя домой отведу.

Она вскинула голову, посмотрела в упор. Глаза у нее оказались очень темные, почти черные, а волосы были светлые, легкие и тонкие, как пух.

— Плевать на них. Я их не боюсь. – Верхняя губа девочки задралась, лицо исказилось, стало похожим на оскал. Зубы у нее были острые, мелкие, как у хорька, желтоватые, словно она их не чистила. – Пускай они меня боятся.

Прозвучало по-взрослому, слишком твердо и уверенно для обиженной и напуганной дошкольницы. Да и испуганной девочка не выглядела.

— Я Данила. А тебя как звать?

— Мария.

— Привет, Маша.

— Не Маша я никакая, – огрызнулась девочка. – Сказано – Мария!

Данила извинился. Поколебавшись, подошел ближе, протянул руку.

— Приятно познакомиться, Мария. Я тебя все-таки провожу, а то вдруг они вернутся.

Девочка снова внимательно поглядела на него и, точно решив для себя что-то, протянула руку в ответ. Вдалеке заворчал гром, брызнули первые капли дождя.

— Пошли скорее, а то нас нашлепает.

Люди поспешно забегали в подъезды, родители уводили детей с детской площадки. Данила и Мария шли неторопливо, ему пришлось подстраиваться под ее уверенный, неспешный шаг. Жила она, как выяснилось, в первом подъезде того же дома, что и Данила. Дом был длинный, подъездов много, шли довольно долго. Попадавшиеся навстречу люди вели себя необычно: одни косились, бросали взгляды украдкой, а другие старательно отводили глаза.

— Мама дома? Есть вообще кто-то взрослый?

— Не твоя забота, – грубо ответила Мария.

Доведя девочку до подъезда, Данила остановился, думая, стоит ли проводить ее до двери квартиры. Мария грубо вырвала руку и, не попрощавшись, пошла прочь.

— Пока тогда, – сказал Данила.

Мария обернулась и усмехнулась.

— Увидимся.

И нырнула в подъезд. Данила побежал к себе: дождь усилился.

Тетя Наташа поджидала у двери квартиры. Караулила, насупив брови и сложив руки на груди.

— Ты что творишь? Куда подевался? Я за тебя перед твоей матерью головой отвечаю! А ты не успел приехать – уже в драку ввязался?

— Да они же..

— Знаю! – перебила она. Голос ее смягчился. – Ты у нас хороший мальчик, спокойный. А эти.. Четверо на одного, негодяи малолетние. Я еще с матерью Сережкиной поговорю, он у них заводила.

Данила разулся, вымыл руки, пришел на кухню, где ждала тарелка борща.

— Из-за чего они к тебе привязались-то?

— Они девочку обижали, – ответил Данила, потянувшись за хлебом. – Я заступился. Потом домой ее проводил, потому и пришел не сразу.

— Какую девочку? – спросила тетя Наташа, и Данила удивлено посмотрел на нее, услышав необычные нотки в голосе.

Обычно женщина говорила громко, с напором, но сейчас спросила робко, вкрадчиво. Как будто задала вопрос, но боится и не хочет слышать ответ.

— Маленькую, лет шести. Марией зовут.

— Ма.. Что?! И ты касался ее?

— Касался? – озадаченно переспросил Данила. – Ну.. говорю же, домой ее отвел, за руку взял.

Данила прежде никогда не видел, чтобы человек бледнел так резко. С лица тети Наташи словно волной смыло все краски. Она буквально рухнула на стол и прикрыла рот рукой, не отводя взгляда от племянника.

У него даже аппетит пропал, хотя борщ был вкусный.

— Да чего такое, теть Наташ? Объясни, что с этой Марией не так?

Заметно было, как тетка старается взять себя в руки.

— Что с Марией.. – Женщина откашлялась. – Тут долгая история. Давно, когда дом наш только построили, жила в одной квартире пожилая женщина. Марией Осиповной звали. Я слышала, будто она до этого в деревне жила, а потом деревню снесли, жителей переселили – дорогу на том месте строили. Или, может, завод. Не помню в точности, не важно. Мария Осиповна была старая, согнутая, сгорбленная, передвигалась с трудом. Ходили про нее нехорошие слухи. Вроде колдовала она, и прежде, когда жила в деревне, со всей округи к ней люди ездили. Умела порчу наводить, гадала, сглазить могла – черная ведьма! Вскоре померла, недолго прожила в новой квартире.

После ее смерти жить в той квартире люди не могли. С каждым, кто пытался поселиться, случалось несчастье. Не насильственные смерти, чтобы преступника можно было найти, но никому мирной жизни не было. У одной женщины выкидыши один за другим. У второй, цветущей, молодой, нашли болезнь, которая ее за месяц в могилу свела. Один мужчина повесился, другой поперхнулся, подавился насмерть, задохнулся. Жена пришла из магазина – он синий весь, мертвый уже.

Годами это тянулось. Я знала девушку, которая там жила, они с матерью переехали в ту квартиру, и девушка училась со мной в техникуме. Она жаловалась, сколько ни чисти кругом, плесень черная разрастается, хотя и сухо, сырости нет, у соседей все в порядке. Одежда то и дело оказывается в дырах, расползается по швам. Посуда стеклянная или керамическая стоит-стоит на полке, потом возьмет и свалится сама собой, разобьется. У еды вкус противный, в кастрюле то тараканы оказываются, то мокрицы. А хуже всего – серая сутулая тень.

— Что? Какая тень? – не понял Данила.

— Тень сутулого человека, старухи. Согнутая спина, скрюченная. Бродит по квартире, моя знакомая и ее мама сто раз собственными глазами видели. Днем скользит по стене, а ночью выбирается из какой-то проклятой дыры и шаркает по комнатам. Они ночами спали по очереди, потому что боялись. Шаги слышали, кашель, голос старческий. Я пыталась сказать, что им кажется, не бывает такого, но против воли верила. А как не верить? Девушка эта чахла, сохла, с каждым днем бледнее, худее становилась, от каждого звука шарахалась. Кончилось тем, что у ее матери случился сердечный приступ, померла она. Знакомую свою я с той поры не видела: уехала девушка, похоже. И документы из техникума забрала.

Тетя Наташа перевела дыхание.

— Долгое время никто в квартире не жил. История забываться стала, только старожилы вроде меня ее и помнили. А потом въехала туда женщина молодая. Беременная, срок большой, рожать месяца через три. Я, как узнала, подумала, не сходить ли предупредить? Но как пойдешь? Кто поверит? Промолчала. Ждала плохого, но случилось, знаешь ли, худшее.

— Та женщина потеряла ребенка?