Ночные этюды

Княгиня попыталась внушить ему, что Эрменегильда поклялась своему Станиславу в верности до гроба и потому отвергнет всякое другое предложение; кстати, ее и вообще сейчас нет в замке. Тут Ксаверий громко захохотал и ответил, что ему нужно только отцовское дозволение, а тронуть сердце Эрменегильды – это уж его забота. Возмущенный дерзкой назойливостью юноши, граф Непомук осадил его: напрасно-де он надеется сейчас на его отцовское дозволение и ему следует незамедлительно покинуть замок. Граф Ксаверий впился в него остановившимся взглядом, потом распахнул двери передней и крикнул наружу, чтобы Войцех внес его саквояж, распряг лошадей и отвел их в стойло. Вернувшись в залу, он бросился в кресло, стоявшее у окна, и заявил спокойно и твердо: пока он не увидит Эрменегильду и не поговорит с нею, лишь прямое насилие выгонит его из замка. Граф Непомук ответствовал, что в таком случае ему придется настроиться на весьма долгое пребывание, а вообще он, граф Непомук, в свою очередь просит дозволения ему покинуть замок.

Все они – граф Непомук, князь и княгиня – с этими словами вышли из залы, чтобы как можно скорее удалить Эрменегильду с глаз долой. Но случилось так, что она как раз в это время, совершенно противу обыкновения, вышла погулять в парк. Ксаверий, выглянув из окна, у которого он сидел, увидел вдали ее фигуру. Опрометью ринулся он в парк и нагнал Эрменегильду, когда она как раз входила в тот роковой павильон на южной стороне.

Ее беременность была видна уже почти всякому глазу. «О силы небесные!» – воскликнул Ксаверий, очутившись перед Эрменегильдой, а потом бросился к ее ногам и с самыми священными клятвами пылкой любви стал заклинать ее сделать его счастливейшим супругом в мире. Эрменегильда, не помня себя от ужаса и ошеломления, все-таки нашла в себе силы сказать ему, что злой рок привел его сюда, дабы нарушить ее покой, и что она, поклявшаяся своему возлюбленному Станиславу в верности до гроба, никогда, никогда не станет женой другого. Но Ксаверий продолжал молить и заклинать, и когда он в конце концов, обезумев от страсти, выкрикнул, что она обманывает сама себя, что она ведь уже однажды ему подарила сладчайшие мгновения любви, – когда он, вскочив с колен, попытался заключить ее в объятия, – тогда будто сама смерть глянула на него из ее глаз, и, оттолкнув его с презрением и гневом, она воскликнула:

– Жалкий, самовлюбленный глупец! Как не можешь ты уничтожить сладчайший залог моего союза со Станиславом, так и не сможешь ты соблазнить меня на клятвопреступление! Прочь с глаз моих!

Тогда Ксаверий выбросил кулак ей навстречу, дико расхохотался и вскричал с издевкою:

– Безумная, не сама ли ты преступила ту глупую клятву? Дитя, что лежит у тебя под сердцем, – это мое дитя, меня ты обнимала вот здесь, на этом самом месте, – моей любовницей ты была и останешься, если не возвышу тебя до звания своей супруги!

С адским пламенем в глазах посмотрела на него Эрменегильда, – потом взвыла:

– Изверг! – и рухнула наземь, будто сраженная наповал.

Словно гонимый всеми фуриями, помчался Ксаверий в замок; встретив княгиню, он в неистовом возбуждении схватил ее за руку и повлек за собой в залу.

– Она с отвращением отвергла меня – меня, отца ее ребенка!

– Ради всех святых! Ты? Ксаверий! О Господи! Говори же – как это случилось? – охваченная ужасом, восклицала княгиня.

– Пусть меня проклянут, – продолжал Ксаверий, несколько опомнившись, – пусть проклинает меня кто хочет, но если у него, как у меня, кипит кровь в жилах, то он, как и я, согрешит в такую минуту!.. Дело было так: я забрел в павильон и застал там Эрменегильду в странном состоянии, коего я не могу описать. Она лежала на канапе, будто в глубоком сне. Не успел я войти, как она поднялась, приблизилась ко мне, взяла меня за руку и торжественным шагом пошла вглубь павильона. Потом она опустилась на колени, я тоже, она начала читать молитву, и вскоре я понял, что она в воображении своем видит пред собою священника. Сняв с пальца кольцо, она протянула его священнику; я взял его, а свое золотое кольцо надел ей на палец; тогда она с выражением самой пылкой любви бросилась ко мне в объятия… Когда я убегал, она снова лежала в глубоком сне, без всяких признаков чувства…

– Ужасный человек! Какое чудовищное кощунство! – вне себя вскричала княгиня.

В это мгновение в залу вошли граф Непомук и князь; в нескольких словах им было сообщено о признании Ксаверия, и сколь же глубоко уязвлена была чувствительная душа княгини, когда мужчины нашли кощунственный поступок Ксаверия вполне простительным, тем более что своим обручением с Эрменегильдой он его и искупил.

– Нет! – воскликнула княгиня. – Никогда не отдаст Эрменегильда свою руку тому, кто, подобно коварному исчадию тьмы, осквернил чудовищным кощунством самую священную минуту ее жизни!

– Я полагаю, – возразил Ксаверий с гордой и холодной издевкою, – ей придется отдать мне свою руку, дабы спасти свою честь… Я остаюсь, и все образуется.

В эту минуту за дверью послышался глухой шум, и в залу внесли Эрменегильду; ее нашел садовник без чувств в павильоне. Несчастную положили на софу; прежде чем княгиня успела вмешаться, Ксаверий подбежал к Эрменегильде и взял ее за руку. С ужасным воплем – не с человеческим криком, нет, с воем дикого зверя – взвилась она с софы, изогнулась в отвратительной конвульсии и впилась в графа глазами, метавшими злобные искры. Тот пошатнулся, будто пораженный гибельной молнией, отпрянул и еле внятно пролепетал:

– Коня!

По знаку княгини его свели вниз.

– Вина! Вина! – не своим голосом вскричал он, опрокинул несколько бокалов кряду и, взбодренный таким образом, взмахнул на коня и ускакал прочь.