Ночные этюды

Часть вторая

Пустой дом

Все сошлись на том, что явления реальной жизни нередко оказываются гораздо чудеснее, чем все, что силится измыслить самое изощренное изображение.

– Я полагаю, – молвил Лелио, – история дает тому достаточно доказательств, и именно поэтому столь пошлыми и безвкусными кажутся мне так называемые исторические романы, где автор дерзновенно пытается сочетать жалкие ребячливые порождения тусклого и праздного ума с деяниями вечной силы, властвующей над Вселенной.

– А между тем, – подхватил Франц, – как раз глубочайшая истинность окутывающих нас неисповедимых тайн потрясает нам душу и позволяет познать тот властный дух, который определяет самую нашу суть.

– Ах, – продолжал Лелио, – познание, о котором ты говоришь… Ах, в том-то и состоит ужаснейшее следствие пагубного грехопадения нашего, что нет у нас этого познания!

– Много, – прервал друга Франц, – много званых, а мало избранных! Не кажется ли тебе, что есть люди, коим даровано познание как некое особое чувство или, вернее, еще более прекрасное предощущение чудесного в нашей жизни. А чтобы нам сразу выбраться на яркий свет из сумрачных дебрей, где и заблудиться недолго, хочу предложить вам курьезное сравнение: люди, наделенные даром чудесного ясновидения, напоминают мне летучих мышей, у которых ученый анатом Спаланцани обнаружил поразительное шестое чувство – оно шутя заменяет им не только все остальные вместе взятые, но и способно творить еще гораздо большие чудеса.

– Ого, – воскликнул Франц с улыбкой, – значит, летучие мыши и есть настоящие прирожденные сомнамбулы в собственном смысле слова? Но, оказавшись, как было сказано, на ярком свету и утвердившись в этой точке, я замечу, что это удивительное шестое чувство способно тотчас же разглядеть в любом явлении, будь то человек, поступок или событие, нечто эксцентричное, чему мы не находим подобия в нашей обыденной жизни и потому зовем чудесным. Но что такое обыденная жизнь? Увы, вращение в замкнутом кругу, в который мы ежеминутно тычемся носом и все же пытаемся откалывать всякого рода курбеты среди монотонно-размеренного течения повседневных дел.

Я, например, знаю кое-кого, кому в высшей степени свойствен тот дар ясновидения, о котором мы говорили. И пoтoмy он способен зачастую целыми днями ходить следом за незнакомыми людьми, поразившими его чем-то необычным в походке, одежде, голосе и взгляде, или задумываться над каким-нибудь мимоходом рассказанным событием, поступком, не стоящим внимания и никем не замеченным, или, сопоставляя полярно противоположные вещи, обнаруживать с помощью своей фантазии такие отношения между ними, какие и в голову никому не придут.

– Погоди-ка, погоди, – громко воскликнул Лелио, – ведь это наш Теодор, у него, как видно, и сейчас в голове что-то совсем особенное, уж очень странный взор он устремляет в небесную даль.

– Да, в самом деле, – вступил в беседу до сих пор молчавший Теодор, – в самом деле, мой взор был странен, пока в нем отражалось то поистине странное, что я видел своим духовным взором. Воспоминание о недавно пережитом приключении…

– О, расскажи, расскажи! – прервали его друзья.

– Охотно, – продолжал Теодор, – но только сперва скажу тебе, Лелио, что ты не слишком удачно выбрал примеры, подтверждающие мой дар ясновидца. Из «Синонимики» Эбергарда тебе должно быть известно, что все проявления познания и желания, которые нельзя обосновать разумными причинами, называются причудами; чудом же мы зовем то, что считаем невозможным, непостижимым, что выходит за рамки известных нам сил природы или, я бы добавил, по видимости противоречит их заведенному ходу. Из всего этого ты можешь заключить, что ранее, говоря о моем мнимом даре ясновидения, ты спутал причудливое с чудесным. Одно бесспорно: то, что, по видимости, представляется чудачеством, проистекает из чуда, и зачастую мы не замечаем чудесного ствола, откуда пробиваются причудливые побеги, листья и цветы. В приключении, которое я собираюсь рассказать вам, довольно жутким образом перемешано, как мне кажется, то и другое – причудливое и чудесное.

С этими словами Теодор извлек из кармана записную книжку, куда он со времен своего путешествия заносил, как было известно его друзьям, всякого рода заметки, и, заглядывая в нее время от времени, поведал им следующую историю, которая кажется нам достойной внимания.

– Вы знаете, – начал Теодор, – что все прошлое лето я провел в ***не. Множество старых друзей и знакомых, которых я там встретил, привольная жизнь, разнообразные впечатления, наука и искусство – все это прочно удерживало меня здесь. Никогда еще у меня не было так легко на душе, и я с упоением предавался своему любимому занятию – бродил один по улицам, подолгу простаивал у витрин, любуясь какой-нибудь гравюрой или афишей, а то и рассматривал прохожих, мысленно составляя иным из них гороскоп.

Но взгляд мой останавливался не только на произведениях искусства или предметах роскоши, выставленных в окнах, его приковывало и множество великолепных зданий. Застроенная ими аллея, ведущая к ***ским воротам, служит местом прогулок для богатой публики, по праву происхождения или состояния живущей на широкую ногу. В первом этаже высоких просторных зданий продаются большей частью дорогие вещи, в верхних этажах обитают люди вышеуказанного класса общества. На этой же улице расположены самые фешенебельные отели, где живут главным образом послы иностранных держав, и вы легко можете себе представить, что здесь, более чем в какой-либо другой части столицы, кипит совсем особенная жизнь, а сам город выглядит гораздо более оживленным и многолюдным, чем на самом деле. Наплыв желающих поселиться в этом месте таков, что многие готовы удовольствоваться меньшей квартирой, чем им надобно, и поэтому иные дома, населенные несколькими семьями, напоминают жужжащий пчелиный улей.