Время кошмаров

Дом напротив

— Он буйный у вас? С ним такое раньше случалось? На учете ваш муж состоит?

Вопросы сыпались на Леру, клевали в затылок, градом падали на плечи. На какие-то она отвечала, но большинство просто пропускала: никак не могла разобрать смысла, не получалось сосредоточиться, вникнуть, чего от нее хотят.

Пока Володю обезоруживали, связывали, сажали в машину, увозили, ей все казалось, что это сон — дурной сон, от которого нужно поскорее проснуться. Но как ни пяль глаза, как ни щипай себя за запястье, очнуться от кошмара не получалось.

Потом автомобили разъехались, и Лера осталась одна. Подошла к бару, налила себе коньяку. Выпила залпом, как водку, налила еще. Уселась с ногами в кресло. Перед глазами стояло побелевшее от ужаса, безумное Володино лицо, нож в дрожащей руке. В ушах звучали его вопли:

— Они здесь! Стоят прямо тут! Убирайтесь! Заставь их уйти!

Телефон зазвонил, когда Лера допила уже вторую порцию коньяка. В голове слегка шумело.

Звонила мать. Только этого не хватало. Отношения с родительницей всегда были натянутыми, и говорить с ней сейчас хотелось меньше всего. Но если промолчать, а она потом узнает от кого-то (а узнает мать точно, хотя живет в другом городе), то будет выносить мозг с такой силой, что жить не захочешь.

— Привет, мама.

— Ты что, пьяная? Голос какой-то вялый.

Мать всю жизнь проработала бухгалтером, но нюх у нее был, как у полковника ФСБ.

— Лекарство приняла, — соврала Лера. — Снотворное. Володе стало плохо и его увезли..

— Сердце? — ахнула мать. Зятя она любила едва ли не больше, чем родную дочь.

— .. в психиатрическую больницу, — договорила Лера.

Воцарилась пауза, во время которой мать, похоже, пыталась переварить информацию и увязать в сознании образ собранного, вежливого, всегда доброжелательного Володи с образом чокнутого психопата.

— Он что.. в депрессии был? — спросила мать, наверняка думая о том, что Володя оказался скрытым алкоголиком.

— Помутнение случилось. Ножом размахивал. Меня чуть не ранил.

Мать принялась причитать, говорить, что он, наверное, переутомился (читай — жена заездила), много работал и так далее. В конце она уже довольно спокойно поинтересовалась:

— А полиция? Заявление писать надо? Его что же, судить будут?

— О чем ты говоришь, мам? — взмолилась Лера. — Какое заявление? Ничего же он не сделал в итоге. Обследуют, лечение назначат.

Но никто Володю не лечил. Утром Лере позвонили из больницы и нарочито скорбным голосом сообщили, что ее муж ночью скончался от инфаркта миокарда.

Так в тридцать три года Лера стала вдовой.

На четвертый день после похорон она осталась в доме одна. До этого момента с ней рядом всегда кто-то был: мать (хотя лучше бы ее не было), двоюродная сестра Юна, лучшая подруга Наташа. Утешали, помогали, поддерживали.

Когда все ушли, в доме стало слишком тихо. Такую тишину не заглушишь ни музыкой, ни телевизором. Это молчание осиротевшего дома, оно давит с такой силой, что закладывает уши, словно на большой глубине, и спасения от него нет и быть не может.

Сотовый пиликнул, извещая, что пришло сообщение. Лера взглянула на экран и, увидев, от кого оно, отключила телефон.

Она сидела в доме, как в утробе гигантского животного, и чувствовала себя так, как и должен чувствовать человек, жизнь которого разом рухнула, похоронив его под обломками.

Коньяк в эти дни помогал лучше всего остального, и она привычным жестом взяла бутылку, плеснула золотистое снадобье в пузатый бокал. С выпивкой в руке подошла к большому панорамному окну, которое выходило в поле.

Стоял октябрь, темнело рано, и поле перед ней тонуло во мраке.

«Если бы мы остались в городе, может, было бы легче», — подумала Лера.

Они с Володей переехали сюда прошлой зимой, в безумной надежде начать новую жизнь и спасти свои отношения. Первые месяц — два казалось, что это было правильное решение, а потом все стало еще хуже. Володя замкнулся, они отдалились друг от друга настолько, что могли не разговаривать неделями.

— Ты уверена, что Володя ничего не знал? — шепотом спросила Наташа на днях, убедившись, что их никто не слышит.

— На все сто. Да если бы и.. Ему до меня дела не было, говорила же.

Но на самом деле, увидев Володю с ножом на пороге спальни тем вечером, Лера подумала именно об этом: муж оказался в курсе ее интрижки и хочет убить из ревности. Правда, уже спустя секунду стало ясно, что это не так.

Парень, с которым у Леры завязался роман, был ее коллегой, и оба знали, что их отношения пусты и несерьезны. У обоих были семьи, и эта связь была для него способом развлечься, а для нее — попыткой убежать от одиночества и забыть о проблемах. Зачем он написал ей сегодня, Лера не знала и знать не желала. Для нее эта страница была перевернута.

Внезапно в темноте вспыхнул огонек. Приглядевшись, Лера поняла, что в одном из окон дома напротив зажегся свет. Не электрический, кажется, а от свечи — слишком он был неверным, зыбким.

«Кто там может быть? Неужели эти руины все же кто-то купил?» — подумала Лера, сделав глоток.

«Руины» были старой помещичьей усадьбой — два этажа, массивные колонны, белые стены. До революции это был роскошный господский дом. Потом, в советское время, когда создали колхоз, в здании размещался Дом культуры, но после того, как директор заперла в одной из комнат пятерых детей и пыталась сжечь их живьем, его закрыли, и с той поры усадьба пустовала.

— Детей спасли? — поинтересовался Володя у риелтора, который рассказал им эту историю.

— Один ребенок все же погиб. А директор повесилась в своем кабинете.

Теперь колхоза не было, но деревня осталась. Бывшие колхозные поля выкупил предприимчивый человек, стал продавать землю под застройку.

— Место — отличное, поселок элитный, — нахваливал риелтор. — От города — двадцать километров, всего ничего. Дороги новые, все коммуникации, проводной интернет, охраняемая территория. Кругом красотища: лес, речка. Продажи участков только стартовали, поэтому хорошая скидка.

Лера с Володей продали городскую квартиру и стали строить дом. Володя был проектировщиком, так что проект придумал самостоятельно, сам же и стройкой руководил. Дом был двухэтажный, просторный, с камином и витой лестницей. Меньше чем за семь месяцев строительство завершилось, и Новый год они отмечали уже в новом доме.