Время кошмаров

Никто из соседей не попытался открыть дверь, не позвонил в полицию, не разыскал преступную мать. Ни один из тех людей, чей номер, судя по распечаткам звонков, удалось набрать мальчику, не забеспокоился, не забил тревогу. От умирающего ребенка отмахивались. Его обрекли на смерть.

Теперь Дима знал, как выглядит Валерик. Точнее, как он выглядел, когда был жив. Большие карие глаза казались чересчур огромными для худенького личика. Темные волосы были коротко подстрижены. Узенькие плечики, робкая улыбка, дырка на месте переднего зуба.

Тяжелая жизнь с пьющей матерью закончилась ранней смертью и.. возвращением из мира мертвых? Возможно ли, что Диме звонил оживший мертвец или демон, в которого обратился неупокоенный дух? А может, появление «Валерика» — все-таки жестокий розыгрыш?

Дима встал из-за стола, прошелся по комнате.

«Найди мою маму», — велели ему.

Но как узнать, что стало с той женщиной?

Он снова вернулся к столу, принялся просматривать публикации. Судебный процесс, возмущенная общественность, слезная речь, обещание исправиться, внушительный срок..

Стоп!

Срок свой эта женщина отбыть так и не успела. Умерла через день после объявления приговора. Официальная причина смерти — остановка сердца. Ее нашли на полу камеры: руки изгрызены до костей, как будто она пыталась съесть сама себя; язык вывалился изо рта, на лице застыло выражение ужаса.

Совпадение или нет, но в ту же ночь сгорел барак, в котором жил Валерик. Погибли больше двадцати человек. Причина возгорания не называлась.

Дима спросил себя, не было ли тогда в городе волны неожиданных смертей от остановки сердца? Не находили ли людей со страшными, искаженными лицами и изъеденными руками? И много ли было среди них тех, кому звонил умирающий от голода мальчик?

— Ты хотел отомстить им. Но за что ты мстишь мне? — прошептал Дима.

Ответа не было.

Как не было и возможности найти мать Валерика.

Весь день Дима бегал по городу, не зная, что предпринять. Он даже в церковь зашел: купил кучу свечей, которые расставил перед иконами, хотя до этого в храмах не бывал, разве что в детстве, с мамой. И за упокой души Валерика поставил, и за спасение своей собственной.

Хотел помолиться, но не умел этого делать. Торчал посреди церкви, как болван, потом увидел, что к нему направляется священник в долгополом одеянии, запаниковал отчего-то, выбежал вон. Подумал было вернуться, посоветоваться, как быть, но решил, что священник примет его за наркомана, и не стал возвращаться.

Может, на кладбище съездить? Но эта мысль сразу отпала: Дима не знал, где похоронены Валерик и его мать. Да если бы и знал, что там делать?

Ближе к вечеру Диме пришло в голову, что мужик, который продал ему проклятый телефон, что-то знает: ведь и тогда еще показалось, что это не обычный человек! От отчаяния Дима отправился в сквер и долго бродил по заснеженным дорожкам, но так и не встретил загадочного продавца.

Было темно, и не оставалось ничего другого, как вернуться домой. «Может, разбить телефон? — пришло ему в голову. — Но вряд ли это поможет».

В квартире было тихо. Как и вчера, Дима зажег всюду свет, запер двери, занавесил окна. Забаррикадировался от неведомого зла, понимая ущербность своих попыток спастись.

Он точно знал, что никакой это не розыгрыш — что толку питать напрасные надежды? Сегодня ночью за ним придет потусторонняя тварь, какие обитают в ночных кошмарах, но ему было почти все равно. Дима вымотался, чувствовал себя разбитым: ноги болели, голова слегка кружилась.

Усевшись на диван, что стоял возле деревянной стойки с ядовито-алым телефоном, он потрогал крестик на шнурке, который купил сегодня в церкви. Способен ли спасти тот, в кого ты никогда не верил, и сейчас не веришь?

Около девяти позвонила мать. Спрашивала, во сколько он завтра приедет. Говорила, что испечет пироги, его любимые, с капустой. Мамин голос доносился до Димы, как сквозь вату. Смысла сказанного он почти не понимал, отвечал механически, не задумываясь.

— Мам, ты в демонов веришь? В проклятья?

— Сынок, ты выпил, что ли? — забеспокоилась мать. — Ты смотри..

— Я не пил. Ладно, пока.

— Димочка, ты..

— Я тебя люблю.

Он повесил трубку, не дожидаясь ответа, и увидел, что телефон разрядился, но ставить его на зарядку не стал.

Было уже одиннадцать вечера, но ничего страшного не происходило. Дима все так же неподвижно, словно окаменев, сидел на диване, слушая, как всюду стихают звуки дня. Жизнь постепенно замирала вокруг него, соседние квартиры погружались в сон. Выключались телевизоры, все реже пищала автосигнализация, умолкали разговоры во дворе, таяли людские голоса за стенами.

Все ложились в кровати, укрывались потеплее, уплывали в сон. Дима оставался один — и никому в целом мире не было дела до того, что он, возможно, проживал свои последние часы.

Как когда-то никому не было дела до страданий Валерика.

Полночь. Электронные часы показали четыре ноля, а потом начался отсчет нового дня. Диме все же удалось шагнуть в него! А может, удастся и пережить?

Свет погас во всей квартире одновременно. Ни единого лучика ни с одной стороны — хоть глаз коли. Холодильник захлебнулся на половине оборота: тишина, как и тьма, стала полной и плотной.

И в этой тишине, совсем рядом раздался знакомый уже высокий, звонкий, холодный голос, в котором не было намека на живое, человеческое чувство.

— Вот и я.

Алчность — вот что в нем слышалось. Алчность и голод.

На Диму пахнуло отвратительным смрадом. Это был сладковатый удушливый запах разложения, сырой земли, гниющей плоти. Существо, что пришло за ним, выбралось из могилы и теперь стояло в двух шагах, готовое наброситься.

Рука Димы метнулась к нательному крестику. Схватив его, но не почувствовав желанного спокойствия, он ответил:

— Я знаю, кто ты и как умер. Знаю, что ты убил много людей, и знаю, почему. Тебя предали все, даже мать. Вот потому ты и мстишь им.

Лампа под нелепым абажуром, что стояла в углу комнаты, вдруг затрещала, замигала и засветилась слабым желтоватым светом.

В этом призрачном свечении Дима увидел в метре от себя невысокую фигурку. Существо лишь отдаленно напоминало мальчика, которого Дима сегодня видел на фотографии. Когда-то милые детские черты исказила злоба. Волосы свалялись, кожа местами слезла, глаза провалились в глазницы и сияли красноватым блеском. Черные губы кривились в усмешке. Темный костюмчик вымазан в земле.

Адское создание облизнуло губы.

— Хорошо. Значит, ты знаешь, как сильно я голоден.