Страница 34 из 143
И все же он не мог оставить Пруденс. Она стала для него как наркотик, подчиняла и душу, и тело. Пруденс безраздельно владела им.
Пинкни были свойственны сильные переживания. К тому же он был молод, кровь его кипела, а он был насильственно отстранен от женщин и годами войны, и долгими месяцами послевоенной неразберихи. Не случайно Пруденс соблазнила его весной, когда воздух напоен головокружительным ароматом цветущих чарлстонских садов. Деревья, лозы, кустарники источали опьяняющие испарения, от которых некуда было скрыться. Повсюду, куда ни взгляни, свежая трава и яркие цветы кричали, что жизнь создана, чтобы жить. Сама земля, казалось, призывала к чувственности, подобающей этому времени года.
Протекли дни, недели. Пинкни вел с собой скрытую изматывающую борьбу, которая отравляла его мысли и проникала даже в сны. Эдвардсы продолжали приходить на чай дважды в неделю. Пруденс, как всегда, производила впечатление молчаливой, благовоспитанной девушки. Мэри порхала и щебетала. Адам Эдвардс пространно разглагольствовал. А Пинкни мучился в аду. Он едва осмеливался глядеть на Пруденс и все же не мог удержаться от того, чтобы мысленно не коснуться ее тела, пробуждая в себе преступные воспоминания. Он молча клял Эдвардса за недогадливость и едва удерживался от порыва высказать ему свою вину и попросить о наказании.
Хуже всего было по воскресеньям. Могучий голос Эдвардса пронизывал его насквозь. Взгляд Пинкни поневоле приковывался к одинокой фигурке в ближайшем к кафедре отсеке. Величественные слова литании наполняли его сердце стыдом, страхом и болью. С уст Адама Эдвардса слетали слова, подобные громовым стрелам:
– «От всякого зла, от греха и от козней дьявола; от Твоего гнева и от вечных мук…»
Пинкни вкладывал в ответ всю боль своей души:
– «Господи помилуй!»
– «От блуда и от прочих смертных грехов и от всякой скверны мира, плоти и дьявола…»
– «Господи, помилуй нас!»
И всякий раз, как он повторял слова молитвы, отдаваясь ей всем сердцем, его опаляла мысль, что под подушечкой, на которую опираются его колени, лежит записка от Пруденс с указанием часа очередной встречи.
Пинкни удавалось скрывать душевное смятение. К его удивлению, никто ни о чем не догадывался. Его выдавали только тени под глазами и постоянная вялость. По утрам он проходил пешком целые мили, чтобы развеяться, и являлся к обеду довольно спокойным. Днем, если ему не предстояло свидание с Пруденс, он удалялся в свой кабинет под предлогом просмотра приходо-расходных книг, отражавших неуклонное обнищание семьи. Он сидел без дела в большом кресле за письменным столом, обдумывая свое отчаянное положение.
Однажды Пинкни услышал, как со щелчком повернулась дверная ручка. Ярость закипела в нем. Может он, в конце концов, хоть час не думать ни о деньгах, ни о ссорах на кухне, ни о прочих жизненных незадачах. Он вперил взор в исписанную цифрами страницу. Может быть, его не тронут?
Пинкни почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он медленно повернул голову. И тут же его гнева как не бывало. Бледное личико Лиззи маячило в дверном проеме, будто только что выплывшая луна.
– Можно мне войти?
– Да, конечно. Я рад тебя видеть. Тебе нужна моя помощь?
Худенькая девочка скользнула в чуть приоткрытую дверь.
– Я ищу свою книгу, – сказала она. – Ту, что ты дал мне для занятий. Она пропала из моей комнаты. Если я ее потеряю, мама очень рассердится.
Радостно взвизгнув, Лиззи подбежала к столу и схватила с него потрепанную книгу в красной обложке.
– Вот она! Наверное, Пэнси унесла ее, когда убирала мою комнату. Ах, какое счастье! – Личико девочки сияло.
– Зачем она тебе так нужна? Она что, очень интересная?
– Я ее не читаю, Пинни. – Лиззи удивляла его неосведомленность.
– А что же ты с ней делаешь? Неужели кушаешь? – Глаза Пинкни смеялись.
Лиззи нахмурилась, потом поняла, что брат шутит.
– Я кладу ее на голову и хожу с ней вверх-вниз по лестнице. Хочешь посмотреть? – предложила она.
– Да, но я слишком устал, чтобы спускаться в холл. А ты бы не могла походить здесь?
– Хорошо.
Девочка поместила книгу на голову и крохотными, осторожными шажками прошлась по комнате.
– Зачем это?
– Для осанки.
Книга соскользнула с головы на пол.
– Это из-за тебя. Разве можно разговаривать с книжкой на голове? Больше не задавай мне никаких вопросов.
Девочка нагнулась, чтобы поднять свою ношу. Книга залетела в камин и выпачкалась в золе.
– Вот зараза! – воскликнула Лиззи. И тут же скривила губы: – У меня это нечаянно вырвалось. Тетя Джулия моет мне рот с мылом, когда я говорю такие слова. Я научилась от мистера Симмонса. Пинни, он мне очень нравится.
– И мне тоже. Это тетя Джулия заставляет тебя носить книгу на голове?
– Нет, так мы делаем в школе. Мы должны уметь сидеть, стоять и ходить прямо, как леди. Голову надо держать почти неподвижно. У меня неплохо получается, но у Каролины Рэгг лучше. Вот я и тренируюсь.
– Понятно. Тебе, наверное, нравится сидеть и ходить прямо?
Лиззи нахмурилась:
– Не совсем. Я хочу, чтобы у меня получалось лучше всех. Мне нравится быть самой умелой. Но не станешь же всегда задирать голову, как индюшка. – Лиззи взглянула на каминную полку. – Вот как бы я хотела, – застенчиво сказала она.
– Что там такое, сестричка?
Лиззи показала перепачканным в саже пальчиком:
– Вот так, как они. Разве ты не видишь их? Они очень красивые. Я часто придумываю про них разные истории.
Пинкни встал и тоже подошел к камину. Он взглянул на грациозных вырезанных из дерева нимф, которые танцевали на каминной полке. Нимфы были босые, одежды их развевались. Их раскинутые руки и склоненные головки выражали веселье.
– Очень славно, – согласился он. – Теперь я понимаю, чего ты хочешь. Здесь, золотко, достаточно места, чтобы ты танцевала.
– Ах нет! Я буду выглядеть глупо.
– Только не для меня. Я люблю, когда маленькие девочки забавляются. Не смущайся. Можешь просто помахать ручками и попрыгать. Прямо здесь. Сядь, я помогу тебе снять башмачки.
Сначала Лиззи двигалась скованно, как если бы книга все еще была у нее на голове. Но увидев, что Пинкни над ней не смеется, девочка осмелела. Она стала кружиться быстрей, прыгать и вновь кружиться.
Пинкни смотрел на нее с любовью, ободряюще кивая головой. Вдруг Лиззи споткнулась. Прежде чем подскочить, она налетела на стол, вскрикнула и упала на пол, обхватив колено руками. Пинкни едва успел поймать покачнувшуюся лампу, но старую чернильницу схватить не успел. На миг она задержалась на краю стола, накренилась и упала в корзину для бумаг.
– Ты не ушиблась? Скажи Пинни, где у тебя болит. Лиззи выглядела испуганной.
– Ничего не разбилось?
– Нет, все цело. Чернильница соскользнула, но свалилась прямо в корзину.
Пинкни обогнул стол и достал из корзины чернильницу. Кусочек отбился.
Лиззи прочитала выражение его лица.
– Разбилась! – сказала девочка с отчаянием. Она заплакала, потом закашлялась.
– Не надо, Лиззи! Ее легко склеить.
Пинкни разволновался. Девочка задохнется, если он сейчас же что-либо не придумает.
– У Соломона есть клей. Но я не могу склеить ее одной рукой. Кто-то должен мне помочь. «Господи, хоть бы это помогло», – молился он про себя.
Он заботливо склонился над девочкой, проклиная собственную беспомощность. Тельце ее содрогнулось от напряженного вдоха. Кашель стал менее мучительным. Наконец она заговорила:
– Я так огорчилась, Пинни.
– Ты напрасно огорчилась. Дело пустяковое, вот увидишь.
– Правда?
– Клянусь тебе.
При виде испуганного личика Лиззи ему хотелось плакать. Вот черт! Едва возникло взаимопонимание, и надо же такому случиться.
– Дай-ка я помогу тебе встать. Ты не ушибла колено? Если бы он мог обнять ее, утешить хоть немного. Но она сама вскочила на ноги.