Страница 17 из 143
– Ты все поймешь, когда увидишь его. Епископальная церковь – вот что теперь погубит Чарлстон. Человек этот прекрасен, как Гавриил; его голос подобен органу, и к тому же он вдовец. Половина чарлстонских дам очарована им, и они пускаются на всяческие уловки, чтобы привлечь его внимание. Не думаю, чтобы многие из них были настолько помешаны, как твоя матушка. Их поступки благочестивы, только и всего; но ведь Мэри всерьез уверовала в его миссию: Чарлстон – Содом и Гоморра, вместе взятые, и войну Господь послал за наши грехи. Она твердит одно и то же, будто попугай, а это так утомительно! Единственное удовольствие – видеть в церкви престарелых дам в воскресный день. У них такие набожные лица. Когда Эдвардс причащает, ему приходится буквально выдирать чашу из рук одной, чтобы перейти к другой духовкой дочери. Воздыхательниц столько, что Мэри совершенно среди них потерялась. И тогда ей захотелось стать учительницей. Дело в том, что у Эдвардса есть дочь, которая преподает в школе. В доме, что рядом с нашим. Твоя дорогая мама часто заходит к священнику домой, чтобы обсудить с Пруденс школьные дела. И слоняется там, пока не встретит самого папашу.
8
Пэнси скользнула в комнату и стала в сторонке, ожидая, когда Джулия заметит ее. Тогда она негромко сказала:
– Ужин для мистера Пинкни и его друга подан, мэм. – Она ослепительно улыбнулась Пинкни. – Одежда тоже готова.
С коротким смешком девушка оставила комнату.
На длинном столе стояло два прибора. Пинкни выдвинул стул для своей тетушки. Джулия, взглянув, как Джо целиком заталкивает в рот горячее печенье, отказалась присоединиться к ним.
– Я поднимусь в библиотеку. Если ты не слишком устал, приходи. Буду рада поговорить с тобой.
За едой молодые люди почти не разговаривали. Оба были на грани истощения, и горячая пища доставляла им неземное блаженство. Меню не отличалось разнообразием: мамалыга, бекон и сухое печенье, но еды было вдоволь. Элия сервировал стол, как до войны. Сам он был в бархатном фраке и бриджах с белыми шелковыми чулками, на которых виднелась штопка. Когда дворецкий во всем своем великолепии появился в дверях, Джо так и выпучил глаза. Но Пинкни ничего не замечал. Он с трудом поднялся со стула навстречу старому слуге, чтобы обнять его.
– Элия! Как я рад тебя видеть!
– Да, сэр, и я тоже, мистер Пинкни. Не уроните тарелку с мамалыгой, а не то меня убьют на кухне. Это все, что у нас есть.
Поставив поднос на стол, он обнял Пинкни. Глаза дворецкого блестели от слез.
Пинкни позволил Элии вновь усадить себя за стол.
– Тебе надо кушать, сынок. Ты отощал, как загулявший кот.
Элия забрал поднос. Заметив, что ваза и тарелка наполовину пусты, – Джо неплохо постарался, дотянувшись до еды через стол, – слуга нахмурился.
– Тень, это Элия, наш дворецкий, – поспешно сказал Пинкни. – Элия, это мистер Симмонс. Он спас мне жизнь, когда я потерял руку. Надеюсь, он какое-то время поживет у нас.
– Да, сэр, – ответил Элия. Он перестал хмуриться и поставил поднос рядом со здоровой рукой Пинкни.
– Старая мисс Эшли всегда предупреждала меня, если гость левша, – мягко сказал он, – и я знаю, что следует делать. Все, что надо нарезать, я нарежу в кухне и принесу сюда. Я дам вам ложку, пока вы не приспособились есть вилкой.
Карие глаза слуги встретились с налитыми кровью голубыми глазами Пинкни. Молодой человек успел прочесть в них и сочувствие, и любовь, и почтительность, и мужество.
Пинкни улыбнулся и словно помолодел.
– Спасибо, Элия, – пробормотал он.
– Как я рад, что Элия с нами, – сказал Пинкни Джулии после ужина.
– Старая лиса, – заметила она. – Он будет тебя уверять, что остался «присмотреть за леди», но ты ему не верь: он тоже уходил к янки. Твоя мать совершенно не умеет Держать в руках слуг. Они вернулись через несколько дней. Поняли, что от янки ничего не получат. А мы дадим им кров, одежду, пищу, а теперь еще и деньги заплатим. Многим пришлось отказать. Не знаю, хватит ли у нас средств содержать остальных.
– Кто теперь у нас служит?
– Из вашего дома Элия и Софи. Пэнси и Соломон из Барони и моя повариха Дилси с Шарлотт-стрит. Соломон работает в саду и чинит все в доме. Элия слишком импозантен для простой работы. Я бы послала его завтра паковать вещи, но твоя мать и слышать об этом не хочет. Он сопровождает нас в церковь, разодетый как щеголь, и держит молитвенник Мэри. Это, безусловно, делает ее заметной.
– Тетя Джулия, у тебя не язык, а жало.
Джулия улыбнулась:
– Мне кажется, это не так уж плохо.
Грохнула входная дверь.
– Стюарт, сколько раз тебе говорить, чтобы ты не хлопал дверями?
Мэри с сыном вернулись с вечера.
Встреча для них была неожиданной. Увидев изможденного, изувеченного Пинкни, Мэри Трэдд вскрикнула и разрыдалась. Сквозь рыдания она пыталась извиняться, отчего напряженность только возросла.
Первым желанием Стюарта было броситься на шею старшему брату. Но он вспомнил, что уже не ребенок, и протянул руку, как взрослый мужчина. Пинкни чувствовал себя беспомощным. Что он ни сделает, все будет не так. Пинкни попытался пожать правую руку Стюарта своей левой. Его опасения сбылись: неловкость между ними еще больше увеличилась. Стюарт отдернул руку, вспыхнул и насупился. Даже кисти его рук, высовывавшиеся из ставших короткими рукавов, покраснели. Первые полчаса были мучительны для всех. Пинкни представил своего спутника, что было встречено с плохо скрытым недоумением; затем наступило непреодолимое молчание. Стюарт попытался спасти положение, рассказав о клубе, который он организовал вместе со своим лучшим другом Алексом Уэнтвортом.
– Каждый день мы собирались на мосту через реку Эшли. Всего восемь человек. Когда снаряды янки еще дымились, мы ведром на веревке черпали воду и заливали их. Полковник сказал, что мы настоящие солдаты. Об этом писали в «Мессенджере». Мы дали страшную клятву не прекращать борьбы, даже если армия уйдет из города и будет приказ сжечь мост, чтобы не оставлять врагу. И мы не сдадимся. Янки думают, что мы еще дети. А мы уже взрослые. У нас есть план. Наступит день, когда мы прогоним проклятых янки…
– Стюарт!
– Мама, называть янки проклятыми – это не ругательство.
– В нашем доме не должно звучать никаких проклятий.
– Но…
Пинкни почувствовал, что очень устал. Он поднялся со стула.
– Если никто не возражает, я лягу. Доброй ночи, мама; доброй ночи тебе, Джулия; доброй ночи, Стюарт. Тень, пойдем со мной. Я сказал Элии, чтобы он поставил раскладную кровать для тебя в моей комнате.
Джо, кивнув дамам, пробубнил на прощанье несколько слов. Он был рад избегнуть взглядов, в которых читалось тайное неодобрение. От напряжения пот катился градом у него по спине. Паренек едва ли не бегом бросился за Пинкни. Старший товарищ освещал лестницу мерцающим светом керосиновой лампы.
На площадке третьего этажа они остановились. Джо едва не наскочил на Пинкни.
– Здесь комната моей младшей сестры, – прошептал Пинкни. – Взгляну, насколько она подросла. Зайди и ты.
– А вдруг она испугается? Ведь я чужой.
– Лиззи трудно испугать. Она всех любит. А сейчас она спит.
Он осторожно приоткрыл дверь и на цыпочках прокрался в темную комнату.
Лиззи спала, свернувшись клубком в детской кровати на колесиках. При мерцающем свете лампы Пинкни увидел, что девочка опасно исхудала. Ее впалые щеки и большие глазницы заливала тень.
– Господи!.. – в ужасе прошептал Пинкни. Лиззи проснулась и посмотрела на лампу. Закрыв глаза костлявыми кулачками, она завизжала.
Пинкни сунул лампу приятелю и опустился у кровати на колени.
– Тсс… Лиззи, золотко, тише, детка.
Он хотел обхватить ее рукой, но девочка брыкалась и отбивалась, продолжая визжать.
– Лиззи, это я, Пинни. Твой Пинни, сестричка. Визг прекратился. Наступила тишина. Вдруг Лизи захрипела, будто задыхаясь. Руками она хватала воздух, словно хотела восполнить нехватку в легких. Пинкни, обезумев, пытался успокоить девочку, что-то приговаривая и похлопывая ее по спине.