Страница 111 из 143
Она встала подле него на колени и взяла его руку в свои.
Ледяной холод пронизал ее до мозга костей, но она все еще отказывалась принять истину. Нашептывая нежные слова, она растирала руку Пинкни, пытаясь отогреть ее.
В конце концов она осознала безжизненную неподвижность этой руки. Выпустив ее, Люси взглянула ему в лицо. Оно было безмятежным.
Чувство утраты пронзило ее душу, сменившись внезапной вспышкой гнева.
– Очнись! – пронзительно закричала она. – Как ты смеешь бросить меня после того, как я ждала тебя столько лет! Очнись, тебе говорят!
Исцарапанными в кровь руками она стучала по его бесчувственной груди, пока не изнемогла от усталости.
Тогда к ней пришли слезы. Плача, она держала его красивую голову на своей груди, потрескавшимся ртом сцеловывая пыль с его волос.
Выплакавшись, она осторожно положила его голову на траву, с которой предварительно смела пыль и щепки. Она долго сидела возле него не шевелясь. Весь ее гнев и все ее горе исчезли, Люси почувствовала в душе беспредельную пустоту.
Доктор де Уинтер так и застал ее.
– Оставьте его, Люси, – сказал он. – Я прослежу, чтобы о нем позаботились. Надо помочь мистеру Джошуа.
Мистер Энсон стоял посреди развалин Гиберниан-холла. В глазах его были растерянность и смущение.
– Я должен зажечь свет, – сказал он жалобно, словно ребенок, – а ступеньки отвалились.
Люси взяла его за руку. В дрожащих руках он сжимал свои бальные туфли.
– Сегодня нет бала, – сказала она. – Вы, наверное, перепутали время. Пойдемте, мистер Джошуа. Пойдемте домой.
Доктор де Уинтер где-то раздобыл лошадь. Проходивший мимо негр помог ему усадить на нее старика.
– Мне некогда везти его, госпожа Энсон, – сказал де Уинтер. – Кругом много раненых, которым нужен врач. Вы управитесь одна?
– Да, доктор. У меня есть навык, – сказала Люси охрипшим голосом.
Лошадь медленно потрусила в северную часть города, обходя препятствия, через которые перебиралась Люси. Это была старая кляча, с которой не было хлопот. Только один раз она испугалась, услышав пронзительный свист, разорвавший воздух, когда они шли по Маркет-стрит. Лошадь остановилась, переступила с ноги на ногу и сонной поступью двинулась дальше.
Свисток означал прибытие парома через реку Купер. Переполненное беженцами с острова Салливан судно сидело опасно низко в неспокойной воде. Среди них была Элизабет с детьми. Как и у всех пассажиров, глаза ее запали, нервы были раздражены. Трэдду и Кэтрин удалось урывками поспать после обеда, но они устали от долгой поездки в конец острова к парому и переезда на переполненном пассажирами судне. Элизабет была в изнеможении. Вторые сутки она не смыкала глаз.
При виде города в развалинах, дети принялись плакать. Элизабет, как все матери в затруднительной ситуации, почувствовала прилив сил и заговорила твердым, ясным голосом.
– Кто это нюни распускает? – склонилась она над ними. – Кэтрин, карабкайся маме на спину, поиграем в лошадки. А ты, Трэдд, в мамином подоле будешь как кенгуренок в сумке. Быстренько доберемся до дома.
Облепленная детьми, она распрямилась и побрела домой, на Митинг-стрит.
Как ни странно, усталость помогла ей. Утомленная до крайности, она не чувствовала ни тяжести своей ноши, ни ужаса разразившейся катастрофы, превратившей некогда знакомые улицы в хаотический ландшафт. Она осознавала только, что надо передвигать ноги и поддерживать драгоценный груз, двигаясь навстречу белеющей сквозь листву колокольне Святого Михаила.
Добредя до церкви, она едва не свалилась от усталости. Тут ее и заметил доктор де Уинтер.
– Элизабет! – окликнул он ее, но она не услышала. Он выбежал на улицу, чтобы остановить ее. Элизабет смотрела невидящими глазами, пока он забирал у нее Кэтрин и Трэдда.
– Пойдем со мной, – сказал он. – Это недалеко. Де Уинтер отвел их в наскоро разбитый лагерь у Шотландской церкви. Дамы варили кофе и горячий суп в горшках, подвешенных над кострами. Мужчины, разбившись на отряды, расчищали улицы и проверяли прочность полов в разрушенных домах.
Выстроившись в очередь, они залпом осушали дымящуюся горячую жидкость и вновь принимались за работу. Прямо во дворе, на скамьях, вынесенных из храма, спали дети и старики.
– Вот скамейка для вас, – сказал доктор де Уинтер. – Отдохни пока вместе с детьми, а я пойду скажу Китти, что ты здесь. Она принесет вам немного супа.
– Спасибо, Джим, – ответила Элизабет. Она слишком устала, чтобы задавать вопросы.
– Я принесла и кофе, – прошептала Китти де Уинтер. – Взгляни на детей – спят как ангелы. Они смогут поесть попозже. Тебе надо отдохнуть, Элизабет. Вон там, на скамье у костра, есть место.
Элизабет тронула руку старой подруги:
– Спасибо, Китти. Я только найду Пинни и скажу ему, что с нами все в порядке. Он, наверное, очень беспокоится. А потом я буду спать как убитая.
Китти как-то особенно помолчала, и с Элизабет внезапно спало оцепенение. Она вдруг словно пробудилась:
– Что случилось, Китти? Пинкни ранен?
Элизабет склонилась к подруге, стараясь рассмотреть лицо Китти в отсветах костра. Выражение глаз подруги заставило ее содрогнуться. Элизабет вскочила.
– Погоди! – Китти обрела дар речи. – Ты ничего не сможешь сделать.
Она хотела было догнать Элизабет, но Трэдд заплакал во сне, и Китти подошла к нему. Трэдд продолжал хныкать. Китти села рядом и погладила его по плечу.
Кто-то наскоро соорудил похоронные дроги из козел, положив на них дверь. Пинкни и Джулия лежали на них, прикрытые занавесками. Крупный негр сидел подле них на доске для прыжков. Он держал факел и дубинку. Когда Элизабет подошла, негр тяжело поднялся на ноги.
– Эта нечисть к покойникам не подберется, – сказал он, – не беспокойся, мисс.
Во тьме, куда не достигал свет факела, что-то шмыгнуло прочь. Глаза блеснули как красные угольки.
Элизабет вскрикнула – вновь и вновь, пока стражник не остановил ее:
– Не надо, мисс. Прекратите.
Элизабет дико взглянула на него. Она готова была расплакаться и ответила с машинальным сожалением.
– Простите, – пробормотала она. – Я не хотела смутить вас. Вы наш знакомый?
– Нет, мэм. Я Маниго, возница доктора.
– Спасибо, Маниго, что охраняешь моих родственников.
Ее благодарность была искренней. Она понимала, что здоровяк негр больше боится мертвецов, чем шмыгающих во тьме крыс. Элизабет вспомнила, как Джулия Эшли говорила ей: «Ты должна держать себя в руках, чтобы подавать пример слугам. Они полагаются на тебя».
Элизабет заставила себя улыбнуться; она надеялась, что улыбка не получилась вымученной. Затем она взглянула в лицо тетушке, словно ожидая получить одобрение.
И только в этот момент Элизабет поняла, что Джулия мертва. И никогда не кивнет в знак одобрения и не нахмурится в знак порицания. Джулия Эшли, которую не одолела ни война, ни смерч, ни даже само время. Джулия Эшли умерла.
Элизабет никогда не задумывалась о том, какое важное место в ее жизни занимала неукротимая тетушка. С ее уходом исчезло чувство защищенности. Если Джулия Эшли сражена смертью, значит, негде укрыться в этом мире и ничто не защитит от ужасов окружающей жизни.
Зубы Элизабет начали стучать. Несмотря на давящую духоту ночи, ее пробирал озноб. Тети Джулии больше нет.
И Пинкни тоже нет. Заледеневшее сердце Элизабет не могло даже оплакать любимого брата. Она смотрела на его спокойное лицо, не испытывая никаких чувств. Он наконец-то дожил до счастливой поры, и теперь он мертв… Это нечестно. Впрочем, я рассуждаю как ребенок. Нечестно… Смерть не игра. С честностью тут ничего не поделаешь.
Хоть бы я что-то чувствовала. Я бы оплакала бедного Пинкни, тетю Джулию, Стюарта, который, наверное, тоже мертв. Но все, что я чувствую, – это ужасающий, пронизывающий холод. Господи, помоги мне! Я должна что-то почувствовать, чтобы знать, что еще жива. Элизабет обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь.