Страница 37 из 65
– Не иначе Господь помогает, – говаривали рабочие, – видать, благое дело делаем!
Разумеется, никому из трудившихся на стройке не говорили правды о том, что храм посвящен вовсе не христианскому богу.
– Зачем им знать? Пусть считают, что это обычная церковь, – сказал еще до начала стройки Солодников, и все с ним согласились.
Однако некоторое недоумение проскальзывало.
Во-первых, расположение церкви.
Солодников указал место почти в самой середине острова, в центре глубокой выемки (или, правильнее сказать, в овраге). Проще и логичнее было бы возвести храм на возвышенности, например, на высоком берегу реки – и красиво, и видно будет издалека.
– Зачем материалы в такую даль тащить? Еще и низину придется укреплять, чтобы края не осыпались, чтобы не заливало водой; ступени надо делать, – попытался высказать свое мнение Комов, но его не стали слушать.
Вторым моментом, который не прошел незамеченным, была необычная форма храма. Солодников точно указал, как он должен выглядеть, и облик здания отличался от вида всех прочих церквей.
Солодников предоставил чертеж, требуя, чтобы храм построили в точном соответствии с ним, и Матвей Савельевич, взглянув на схему, нахмурил кустистые седые брови:
– Простите, но тут, вероятно, какая-то ошибка. На чертеже вовсе не христианский храм. Я знаю, о чем говорю. Существует лишь несколько их типов: храмы строят в виде креста, в форме круга, в форме восьмиконечной звезды (означающей Вифлеемскую звезду, что привела волхвов к месту рождения Христа). Самые древние храмы возводились в форме корабля. Есть еще здания четырехугольной формы, а также встречаются строения смешанного типа: по внешнему виду одни, а внутри – другие. Но тут – круг, внутри которого находится треугольник, и это..
– Я признателен вам за то, что поделились своим мнением, – перебил Комова Владимир Константинович, – однако плачу не за то, чтобы вы читали нам лекции.
Матвей Савельевич открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал.
– Если наша договоренность в силе, надеюсь, вы приступите к работе и сделаете все так, как я прошу, – прибавил Комынин-младший.
– Безусловно, – суховато ответил Комов. – Прощу прощения за неуместные рассуждения.
Весну сменило лето, на смену ему пришла осень; строительство шло споро, без сложностей и каких-либо неприятных происшествий. Громы небесные не поражали храм, люди не сбегали со стройки, не жаловались, не боялись.
Постепенно тревога, которая снедала Ивана Павловича, стала отпускать его. И не только потому, что не было поводов переживать, но и потому, что Вареньке становилось все лучше, она расцветала на глазах, а любимый племянник был счастлив.
В ноябре Комынин-старший решил отправиться в Санкт-Петербург. Некоторые дела требовали скорейшего вмешательства, да и в присутствии на острове не было, пожалуй, никакой необходимости. Защищать Володю и Вареньку ни от чего и ни от кого не требовалось, работы шли без помощи Ивана Павловича, и он рассудил, что вполне может провести позднюю осень и зиму в комфорте большого города, а ближе к весне навестить племянника с женой.
– Не волнуйтесь, дядюшка, – говорил Володя, прощаясь с Иваном Павловичем, – езжайте спокойно.
– Можно бы и вам уехать. Чего тут в холода-то куковать? – без особой надежды предложил старик и получил ожидаемый ответ:
– Солодников считает, что Вареньке нужно быть тут до окончания строительства. Иначе болезнь может вернуться.
Когда Пропащий скрылся из виду, Иван Павлович почувствовал облегчение: остров по-прежнему действовал ему на нервы, был похож на зверя, который притаился в кустах, выжидая подходящий момент для нападения. Вместе с тем старика не покидало ощущение, что он совершает непоправимую ошибку, оставляя Володю наедине с..
С чем? Иван Павлович и сам не знал. Древний бог, в честь которого возводили храм, пока никому не причинил вреда. Наоборот, явно помогал Вареньке.
А если именно «пока»?
Осень и зима были долгими, но прошли и они. В череде дел немного позабылись тревоги, остров на расстоянии перестал казаться зловещим. От Володи регулярно приходили жизнерадостные, бодрые письма, в которых он рассказывал, как движется строительство. Оно, судя по рассказам племянника, не прекращалось ни на один день, несмотря на дожди, снега и морозы, которые абсолютно не мешали работам (и это было поразительно).
Последнее письмо пришло в конце февраля, как раз перед тем, как Ивана Павловича свалила в постель обострившаяся застарелая хворь. Лишь к апрелю Комынин-старший почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вновь выходить из дому.
Решение отправиться на остров он принял, еще лежа в кровати, не будучи в состоянии воплотить его в жизнь. Да и теперь врач рекомендовал старику поберечься, но Иван Павлович знал, что не может позволить себе такой роскоши.
Вот уже более месяца от племянника не было ни слуху ни духу. Володя не ответил на три письма, проигнорировал даже то, в котором старик жаловался на свою болезнь.
Больше Комынин-старший писать не стал. Он поедет сам – и сам увидит, что происходит на острове.
А в том, что там творится нечто нехорошее, Иван Павлович нисколько не сомневался. Вопрос был лишь в том, не стало ли уже слишком поздно, сможет ли он помочь Володе, сумеет ли отвести беду.