Нежная ночь Ривьеры

Ярость

Зельда сидела за накрытым столом на веранде напротив Хэдли, и вид у нее был отсутствующий. Даже показалось, что она задремала. Но Зельда не дремала. Она была в ярости и прятала ее за полузакрытыми глазами.

Опять! Он опять сделал это!

Позвал в гости Хемингуэев, которых она терпеть не может.

Уединился в кабинете с обожаемым Эрнестом. А ее оставил сидеть с этой клушей. Две женушки должны мило беседовать о хозяйстве и о погоде!

Почему, почему она смирилась с этим унизительным положением жены писателя Фицджеральда?!

Ведь это она всегда была первой. Самой красивой девочкой в школе, самой яркой девушкой на вечеринках. Королевой балов. На танцах кавалеры бесконечно отбивали ее друг у друга. В доме у отца – уважаемого в городе судьи – было не протолкнуться от женихов: остроумная, веселая, бойкая, полная жизни, первая невеста Монтгомери.

Нового ухажера – зеленого красавчика-лейтенантика из расквартированной рядом армейской части – и всерьез-то никто не воспринимал. Денег у Скотта не было. Всех активов – начатый еще до войны роман.

Когда он посватался, отец ему отказал, а она с этим согласилась. Сказала: «Я тебя люблю, но жить в квартирке где-то на окраине? Ходить в старых платьях? Давай подождем твоего успеха!»

И ведь это он, он сходил с ума, забрасывал ее из Нью-Йорка любовными письмами, умолял выйти за него и даже собирался покончить с собой, если не примут его роман, который он тоже писал для нее! А она продолжала царить на балах и флиртовать с военными. Один раз даже по ошибке надписала адрес Скотта на письме влюбленному в нее гольфисту. Скотт тут же примчался, устроил скандал, а она швырнула в него подаренное им кольцо. Несколько месяцев они не разговаривали.

Но вот роман приняли. Уже через неделю свадьба состоялась. И что? За Скоттом охотятся репортеры, его подстерегают фанатки, надоело выбрасывать пачки писем от надоедливых поклонниц. Знаменитости зазывают их к себе в гости. А она превратилась просто в жену известного писателя. Тень. Второй номер. Хотя она не менее талантлива! Ведь он вовсю использует ее мысли, фразы, словечки.

И сам Скотт изменился. Где эти безумные клятвы, признания, страсть?

Она перестала быть для него всем. Ему интереснее с другими. Гнется перед этим насквозь фальшивым Хемингуэем.

Как он не видит, что там, внутри, тот совсем другой – завистливый, злобный, ненавидящий всех, кто хоть в чем-то может стать ему соперником. И больше всех – своего друга Скотта.

Но когда она на днях попыталась сказать это мужу, тот вышел из себя и принялся кричать:

— Говори что угодно про кого угодно, но не смей трогать Эрнеста!

И ушел, хлопнув дверью, до позднего вечера. Она опять осталась одна. Или не одна?

Иногда она слышит голоса, которые говорят ей что-то странное. Или беседуют с ней – так, будто и вправду в ее голове живет кто-то еще, совсем другой, ей незнакомый.

А еще вчера, когда она сидела в кафе, ей вдруг показалось, что мир за стеклом стал распадаться на части, рушиться, как декорация балета Дягилева после спектакля. А за этой декорацией – одна черная пустота. Ей стало так страшно, что она начала пить вино бокал за бокалом, без перерыва, стараясь смотреть только на свою руку, не поворачивать к окну голову. И постепенно мир начал возвращаться. Страх отпустил. Но пустота будто вошла в нее и свернулась калачиком внутри.

Сейчас перед глазами мир опять начинал потихоньку двоиться. Зельда быстро потянулась к бокалам, которые стояли на столике. И только тут поняла: Хэдли что-то ей рассказывала и теперь ждет ответа.

— Да? – переспросила Зельда. – Извини, я не поняла вопрос..

— Когда у вашей дочки прорезался первый зуб? – переспросила Хэдли.

Зельда еле сдержала тоскливый стон.

— Надо спросить у няни, – невежливо ответила она и кивнула на дверь: – Когда уже эти мужчины наговорятся! А еще уверяют, что женщины болтливы!

* * *

— Ты прочитал роман? Что скажешь? – Хемингуэй спрашивал нарочито небрежно. На самом деле он нервничал. Мнение Фицджеральда много для него значило. Еще и потому, что издатель Перкинс, которому Скотт его сосватал, очень считался с оценкой Фица. На этот роман – «И восходит солнце» – он слишком много поставил. От его выхода зависело все – будущий успех, слава, благосостояние. Дружеская поддержка Эрнесту бы не помешала.

Скотт начал говорить с таким воодушевлением, что Эрнест сразу заподозрил неладное.

— Прекрасный роман. Один из лучших. Ты чертовски талантлив, и эта вещь может сделать тебя по-настоящему выдающимся писателем..

— Но? – спросил Хэм.

Скотт наклонил голову, не решаясь продолжить, и Эрнест повторил:

— Что тебе не нравится? Не виляй – я же вижу.

— Хорошо. Ты только не должен обижаться. Писателю необходима критика, даже жесткая, если она идет на пользу..

— Говори прямо.

— Тебе надо убрать первые 5 тысяч слов.

— Что?!

— Они лишние. Написаны небрежно и неудачно, ты будто пересказываешь анекдоты. На первых 28 страницах я насчитал у тебя 24 насмешки, кучу выспренностей и примеров неуважения. Ты пишешь неуклюжий сатирический роман, тогда как дальше идет совсем другое, блестяще написанное повествование. Но ведь до него и редактор, и публика должны еще дочитать!

— Я сам хотел кое-что сократить, – сказал слегка растерявшийся Хемингуэй, который не ожидал такого разноса от вечно восхищающегося им друга. Но сейчас перед Эрнестом сидел совсем другой человек: внимательный редактор, доброжелательный, но уверенный в необходимости своих замечаний старший товарищ по ремеслу, успешный писатель, прошедший большую школу. Скотт был трезв, собран и в борьбе за книгу Хэма не уступал:

— Нет. Сокращение не поможет. Ты должен выкинуть как минимум первые 2500 слов. Все эти иронические зарисовки о весеннем Париже, неуклюжие комические сценки. Я не понимаю, как вообще при сегодняшней конкуренции ты мог позволить себе такую небрежность. Зачем тебе этот снобский язык, затасканные разговоры о судьбе британской аристократии, а фраз «или что-то такое» должен стыдиться любой писатель. Не знаешь, что сказать – не трать на это аж три слова! Пойми, ты уже заинтересовал людей и потому за тобой будут внимательно следить, как за кошкой. Ты не имеешь права на грубые ошибки. Начни прямо, с появления Роберта Кона. К черту предыстории! Вот смотри, я подчеркнул..

Скотт достал рукопись Хэма, где первые страницы были исчерканы карандашом..