Нежная ночь Ривьеры

День рождения – грустный праздник

Тихо посидеть не удастся – это я поняла сразу. Номер у нас с Машкой оказался роскошный, но небольшой. Размером с комнатку куклы Барби: одна кровать, две испуганно вжавшиеся в стену старинные тумбочки, балкончик, прилепившийся, как ласточкино гнездо. И пока мы с Машкой, сталкиваясь лбами, одевались в темпе казарменного подъема, Катя трещала без умолку. Первый раз в жизни я видела человека, который говорил больше моей подруги.

— Ирусик тут в клубе главная. Председательша. О-очень богатая тетка. Продает недвижку только миллиардерам. Голодранцев с парой миллиончиков посылает лесом. Мужиков ненавидит – муж ее по-свински бросил. Теперь вымещает зло на остальных. Завела себе самого дорогого на побережье проститута Лоренцо. И борется за права женщин. В основном по ресторанам и туснякам.

Вокруг нее вьюном вьется Нинель. Это она так себя называет. На самом деле – Нина Петровна Гусь. Она и правда на гусыню похожа. Тоже богатая тетка, но разбогатела недавно. Ей как раз с мужем повезло. Сначала этот дурачок на ней в юности женился, потом, как говорят, наворовал охрененное состояние и свалил во Францию, а сейчас очень удачно помер. Перед самым разводом. Теперь счастливая вдова приехала вступать в права наследства и рвется в сливки местного общества. Откопала где-то на университетской помойке малахольного доцента Павлика, чтобы он нас культурно окормлял. И везде с ним таскается. Еще Длинный на заседание припрется. Он всегда приходит, если можно выпить на халяву. Вообще-то он арт-дилер, но не удивлюсь, если приставка «арт-» окажется лишней. Об остальных потом расскажу, когда познакомитесь! – тараторила Катя, засовывая Буника вместе с костью в ванную из каррарского мрамора.

Я понадеялась, что нам удастся увильнуть и от этого увлекательного повествования, и от знакомства. А зря.

Когда мы спустились в ресторан, то в центре парадного белого зала, беспорядочно утыканного колоннами, стоял круглый стол, во главе которого восседала Ирусик. Рядом притулился крошечный столик на двоих. Все остальные места роскошной ресторации были заняты.

— Отлично, мы будем рядом! – обрадовалась Катя и понеслась к своим. А к нам припорхнул разряженный во фрак официант и, узнав мое имя, усадил нас в тени царственной Председательши и спиной к спине с уже плюхнувшейся на стул Катей. Председательша как раз поднялась и громогласно возвестила:

— Так, перестали жевать! Слушаем меня! Сегодня мы пьем за день рождения талантливой женщины, у которой муж с говорящим именем Скотт украл дневники и идеи, заперев ее в психушку! – Ирусик подняла бокал с шампанским.

— Господи! И здесь нет покоя от идиотов! – закатила глаза Машка. Вообще сегодня она была на редкость тиха и задумчива, я даже забеспокоилась: не влюбилась ли в кого? Это единственная причина, по которой моя подруга на время замирает, как тигрица перед броском. Но тут бросаться было не на кого.

За столом фанатов Зельды царило гендерное уныние. Гусыню мы узнали сразу: по длинной гордо вскинутой шее, перископом высовывающейся из дорогого черного пиджака. Маленькая головка с короткой стрижкой, быстрые карие глаза. На вид ей было лет сорок пять, но время в эпоху пластической хирургии – категория еще более относительная, чем предполагал Эйнштейн. Рядом с Нинель мял салфетку замухрыжистого вида очкарик, похожий на червячка: бесцветное лицо с плохо прорисованными чертами, белесые волосики, узкие плечи. Явно тот самый доцент Павлик. А вот справа от Ирусика возвышался древнегреческий бог. Так я их, по крайней мере, представляла. Плечистый буйнокудрый красавец Лоренцо с томными черными очами; белая не застегнутая рубашка обнажала мускулистую грудь. Увы, жиголо – не наш с Машкой контингент.

Арт-дилер Длинный оказался высоким блондином с пастозным лицом и большим, печально тянущим голову вниз красноватым носом. Между ним и Нинель стул пустовал, но недолго: к столу, чеканя шаг, подошла очень высокая, мосластая, похожая на волейболистку девица с ярко-зелеными крыжовенными глазами и огромными призывными леденцово-розовыми губами. На руках у волейболистки сидела очаровательная крошечная белая собачка с хитренькой мордочкой и чем-то покрашенным нежно-розовым ухом – почти под цвет губ хозяйки.

— Алиса, как тебя пустили сюда с псом? – обрушилась на нее Катя.

— Это не пес! Это ангел! – небрежно ответила волейболистка, плюхаясь на стул.

— Безобразие! Расовая дискриминация! – обернулась к нам Катя, ища союзников. – То есть аристократическим болонкам Бишон фризе в ресторан можно, а двортерьерам – нельзя?

— По крайней мере, моя Зефирка не кусает посетителей! – отрезала Алиса, смерив нас оценивающим взглядом. И невежливо спросила:

— Это кто?

— Мои подруги из Москвы, Лена и Маша.

— Чем занимаетесь? – продолжила она допрос.

— Пиаром разного говна. Вам не нужно? – пошла в атаку Машка.

— Моя картинная галерея в пиаре не нуждается! – процедила Алиса и потеряла к нам всякий интерес.

Катя, наклонившись к моему уху, прошептала:

— Ага, как же! Без пиара кто бы это покупал! У нее там одни каляки-маляки и ржавые железки. Русский авангард здесь любят, но Кандинского на всех не хватает. Вот я и помогаю ей утилизовать мусор по богатым виллам.

Катю прервал доцент Павлик. Он поднялся из-за стола и неожиданно бойко начал витийствовать:

— Дамы и господа! Наконец это свершилось! Наш клуб положит конец многолетней дискриминации. Всем известно, что Фицджеральд беззастенчиво пользовался сюжетами, придуманными Зельдой, ее словечками, остротами. Публиковал написанные ею рассказы под своим именем. Сделал все, чтобы созданный ею роман про те же события, что и его «Ночь нежна», не увидел свет, а когда это не удалось, взялся его безжалостно редактировать. Зато почти без изменений вставил в свой роман украденные у жены дневники и письма, которые она писала ему из клиники. Зельда говорила, что для «господина Фицджеральда плагиат начинается прямо дома».. И сегодня мы благодаря помощи Влада Николаевича – жаль, что он опаздывает – наняли адвоката, который уже составил иск. Мы добьемся, чтобы на романах и рассказах Фицджеральда появилось второе имя!

— Обалдеть! Что за чушь он несет! – возмутилась Машка: мы невольно были вынуждены слушать этих фанатов эмансипации.

Но Катя, обернувшись, прошептала:

— Вообще-то не такую уж чушь. Большинство из этого Фицджеральд действительно проделывал. И рассказы Зельды подписывал – за его имя больше платили. И письма ее использовал. Но при этом все равно был гораздо талантливее своей чокнутой жены. Ну, за Зельду!