Страница 51 из 145
История вторая. Про выпивку
Вечером молодожены вдруг резко устали. И выразили желание немедленно отбыть в гостиницу. Даже без ужина. На мои уговоры подкрепиться перед сном не поддались. И я пошла в ресторан одна. А было тогда в Париже чертовски холодно. Я замерзла как собака. Но усилием воли подавила в себе желание заскочить в первое же бистро. Решила гульнуть в хорошем ресторане. И вот он, заветный! Хрустящие белые скатерти. Изысканная сервировка. Официанты в смокингах и галстуках-бабочках. И пустой столик с одним стулом – прямо у огромного окна. Захожу. Усаживаюсь. Понимаю, что мне надо срочно согреться.
И когда ко мне подходит чопорный красавец-официант, похожий на молодого Ален Делона с вопросом:
— Что дама будет пить? – радостно выпаливаю:
— Глинтвейн!
— А что это – глинтвейн? – удивляется официант.
— Ну, как же.. глювайн.. Глю.. Ну, короче, вино..
— Сейчас я принесу карту вин! – радостно упархивает официант. Через минуту протягивает мне толстенное меню. Вот, думаю, какие французы эстеты! Даже для глинтвейна у них такой список вин! Обреченно его листаю. Ничего, ни одной буквы мне там не знакомо. Только цифры – мои путеводные звезды. Наконец, выбираю нечто среднее – не самое дешевое, чтобы не уронить гордое звание россиянки. Но и не самое дорогое – денег в обрез.
— Это ведь красное? – уточняю.
Официант смотрит на меня странно.
— Да, красное. Из небольшого прекрасного шато в Бургундии.
— Отлично! Сделайте мне из него глинтвейн!
— Как – глинтвейн? Что это – глинтвейн?
— Глинтвейн – это горячее вино. Надо его подогреть..
— Подогреть? Вино?!
— Да, потом бросить в него сахар..
— Сахар? В бургундское вино?
— Да! Потом лимон..
— Лимон?! – стонет официант, и скулы его каменеют.
— И еще эту.. Не знаю, как это по-английски. По-русски – корица! Ну, такая тертая, с запахом..
— Ее – вот эту, которая сильно пахнет и которой у нас, слава Богу нет, – тоже в вино? В красное трехлетнее вино? – с каким-то мазохистким интересом переспрашивает официант. – У вас в России так поступают с нашим бургундским?
Мне это стало надоедать. Я не для того пришла сюда гульнуть, чтобы выслушивать его причитания.
— Так вы сделаете мне глинтвейн?
— Мы сделаем ЭТО. – мужественно сказал официант и ушел, ненавидя меня даже спиной.
Через пять минут он вынес мне завернутую в белую крахмальную салфетку бутылку вина. Поднес к моему носу.
— Это вино? Подогреть?
Я важно кивнула.
Официант на негнущихся ногах направился к крану. На бутылку он старался не смотреть – как на неприбранного покойника.
Включил горячую воду. И заложив одну руку по-военному за спину – в знак траура – стал медленно вращать обернутую в салфетку бутылку под горячей струей.
Пять официантов высыпали из кухни и молча смотрели на это кощунство.
Я поняла, что горячего глинтвейна мне здесь не видать. Но отступать было некуда.
Официант молча поставил передо мной бутылку. А рядом – лимон и сахар в хрустальных тарелочках. Сам он совершить такое вредительство не смог. И вся остальная обслуга тут же высунулась, чтобы посмотреть, как русские измываются над их национальным достоянием.
Я пригубила вино. Оно было чуть теплое. Мешать из него глинтвейн нечего было и думать.
— Знаете что, – сказала я официанту. – Я передумала. Вы, пожалуй, теперь мне его остудите!
И только спустя годы, научившись ценить прекрасные французские вина, трепетать, что они перегреются или слишком остынут, заботливо давая им подышать и нежно поворачивая бокал с тяжело мерцающим рубинным напитком, я поняла, что именно чувствовал в этот момент официант 15 лет назад..