Привет Европа

Выбирали долго, с азартом. Кадыров уверял, что только он умеет правильно стучать по дыне и слышать музыку зрелости. Лемиш заявлял, что Кадыров просто изображает сельскохозяйственного мага. Касумов молча взял одну, понюхал, кивнул — и продавец почему-то сразу признал его авторитет.

Купили дынь, помидоров, зелени, чего-то к ужину, чего-то к завтраку, и опять оказалось, что путешествие по воде чудесным образом превращается в кочевую экспедицию с продовольственным уклоном.

— Мы же в Европу идем, — сказал Дан, глядя на багаж.

— Вот и идем подготовленными, — спокойно ответила Оля.

— Нас там что, не кормят? — спросил он.

— Нас — не знаю, — сказала Наташа. — А тебя точно нет. Ты ешь как звено комбайнов.

Друзья ржали. Девчонки тоже. И Дан, конечно, тоже. Потому что все было правдой. Обидной, но вкусной.

А потом, как и положено нормальным людям летом у большой реки, их опять унесло к воде.

Пляж был широкий, теплый, с мягким песком и той особой волжской светлотой, которая не морская и не речная в чистом виде, а своя. Здесь не было бакинской соленой бесшабашности, не было островной оторванности, не было астраханской смешанной влаги с рыбным прищуром. Здесь была большая река и большой воздух.

Они разбрелись, скинули лишнее, устроились, кинули рядом дыньки, как законную часть пляжной экипировки, и почти сразу полезли купаться.

Вода была теплая, но не ватная. Живая. Дан зашел по пояс, потом нырнул, вынырнул дальше, провел ладонью по лицу и на секунду прикрыл глаза. Хорошо. Очень.

Когда он обернулся, пятеро его красавиц уже шли в воду, и тут, если честно, даже великому футболу пришлось подвинуться в списке прекрасного. Они были все разные — и этим сводили с ума еще сильнее. Оля — светлая, спокойная, ладная. Лена — гибкая, точная, с гимнастической легкостью в каждом движении. Наташа — темная, насмешливая, с хитринкой в глазах. Маша — рыжий огонь, короткий фитиль и вечное обещание взрыва. Несса — светлая, нежная, тонкая, с этой своей французской мягкостью, которую жизнь рядом с ним уже научила и смеяться, и не смущаться лишний раз.

— Чего уставился? — крикнула Наташа.

— Любуюсь, — честно ответил Дан.

— И как успехи? — спросила Маша.

— Выдающиеся. Но объект исследования мешает сохранять научную трезвость.

— Бедный, — вздохнула Оля.

— Не то слово.

Они плескались, смеялись, тонули понарошку, спасали друг друга, ныряли, подплывали, цеплялись за плечи, дразнили, уходили на глубину, возвращались. Потом выбрались на берег, разрезали дыню, и сок пошел по пальцам, по смеху, по жаркому воздуху.

— Вот это жизнь, — сказал Касумов, вытягиваясь на песке.

— В Баку сейчас тоже хорошо, — тихо заметил Дан.

— Скучаешь? — спросила Несса.

Он посмотрел на Волгу, потом на своих.

— По городу — да. По людям — тоже. Но я не из тех, кто любит только то место, где родился. Я люблю и то, куда иду. Иначе какой смысл идти?

Оля положила голову ему на плечо. Маша ткнула пальцем в дыню и заявила, что философия философией, а если кто сейчас не передаст ей еще кусок, она перейдет к насилию. И момент снова стал простым, земным, счастливым.

Вечером, уже на яхте, когда Волгоград начал уходить в закат и в огни, Дан еще раз подумал, что день получился сильный. Город памяти. Хорошая еда. Молодежка. Разговор о будущем. Смех друзей. Пляж. Девчонки. Волга.

В принципе, если так жить дальше, можно и в Европу не торопиться.

Но торопиться все равно придется.