Страница 60 из 74
35
Роддом, в который я приехал, был одним из старейших в Москве. Я попросил позвать мне кого-нибудь из врачей постарше и поопытнее. Мне предстояло непростое дело – объяснить работникам роддома, кого я ищу и чего, собственно, мне надо. Вскоре пришла пожилая сестра и пригласила меня следовать за ней. Она привела меня в зал для выписки рожениц.
— В отделение нельзя. Врач сейчас спустится.
Минут через десять приехал на лифте красивый, как артист, статный мужчина лет пятидесяти с хвостиком.
— Олег Романович Старцев, – представился он мне. – Чем могу служить?
— Лейтенант Ковалев.
Мы обменялись рукопожатиями.
— Мне нужно знать, есть ли кто-нибудь в отделении из старых врачей. Тех, кто помнит, что было в роддоме давно, тридцать дет назад.
— Тридцать лет назад я только окончил институт. Мои коллеги – сплошь молодые доктора. Так что.. – Олег Романович развел руками.
— Но неужели нет кого-нибудь, кто тогда работал? Хотя бы на пенсии, – не сдавался я.
Он немного подумал:
— Пожалуй, есть. Да, точно есть. Это профессор, Яков Дмитриевич Лозинский. Собственно, он основатель этого роддома. Работал там со дня открытия.
— Сколько же ему лет? – удивился я.
— Далеко за девяносто. В этом и проблема. – Олег Романович улыбнулся. – Сомневаюсь, что он сможет вам помочь. В таком возрасте мозги уже не работают.
— И все-таки я попробую, – сказал я. – Можете дать мне его адрес?
— Отчего же не могу. Конечно. – Олег Романович покопался в своем телефоне. – Вот, записывайте. Садово-Триумфальная, 27. Квартира 11.
— Большое вам спасибо.
Мы снова пожали друг другу руки, и я помчался по новому адресу. На звонок дверь открыла пожилая женщина в фартуке и косынке.
— Вы к кому? – спросила она строго.
— Я к Якову Дмитриевичу.
— Яков Дмитриевич отдыхает. Его нельзя беспокоить еще час.
— Но я не смогу ждать целый час. У меня работа. Пожалуйста, – попросил я.
— Нельзя. У него режим.
Она протянула руку, чтобы закрыть дверь, и в это время откуда-то из недр квартиры раздался дребезжащий старческий голос:
— Ольга Ивановна, кто там?
— Электрик, – нахально соврала Ольга Ивановна.
— Опять электрик? Он же вчера уже приходил.
Женщина в сердцах хлопнула себя руками по переднику.
— Все-то он помнит! Мне б такую память.
Я решил ловить момент.
— Яков Дмитрич! – крикнул я как можно громче. – Я не электрик. Я следователь. Меня зовут лейтенант Ковалев. И я к вам по важному делу.
Ольга Ивановна мгновенно превратилась в разъяренную фурию:
— Как вам не стыдно? Яков Дмитрич старый больной человек. Ему нужно днем спать два часа минимум! Сейчас же уходите отсюда.
— Ольга Ивановна, пустите его, – продребезжал голос из комнаты. – Пустите, я не хочу больше спать.
— Да что ты будешь делать! – Женщина сделала несчастное лицо и посторонилась, пропуская меня в просторную прихожую. – Ну идите, что теперь. Только разуйтесь и руки вымойте с мылом. Ванная вон там. – Она махнула рукой вправо.
Я переобулся в тапочки, вымыл руки душистым мылом, вытер их махровым полотенцем с вышитым на нем петухом и прошел по длинному извилистому коридору в большую комнату с потолками не ниже трех метров. По всему периметру комнаты стояли книжные шкафы от пола до потолка. У окна в кресле-качалке, укрытый полосатым пледом, полулежал высокий, худой старик с острой седой бородкой, ужасно напоминающий Дон Кихота.
— Проходите, молодой человек. Возьмите стул. Вон там, да. Зачем вы пришли?
Я послушно взял стул и сел возле кресла. Мне ужасно нравилась эта квартира. В ней чувствовался старый интеллигентский дух. Такая квартира была у одного из друзей отца, кажется, профессора биологии. Меня приводили туда в гости, и я с удовольствием вдыхал запах старинной мебели и книг.
— Простите, что побеспокоил вас. Мне сказали, что вы проработали в роддоме почти пятьдесят лет.
Он кивнул с гордостью:
— Да, это так. А что вы хотели?
— Я хотел бы знать, не было ли за время вашей работы такого случая, когда женщина родила ребенка с глубокими патологиями? Это даже не просто патология, это редкое генетическое заболевание, передающееся по наследству от матери к дочери. Страдают же им только мальчики.
Дон Кихот посмотрел на меня внимательно и потеребил белоснежную бородку:
— Да. Был такой случай. Давно. Больше тридцати лет назад. Молодая женщина родила ребенка. Мальчика. Это было ужасно. Он.. выглядел так страшно, что наши сестрички боялись брать его на руки. Я не буду рассказывать вам подробности, вам это ни к чему. Мы все были уверены, что мамочка откажется от ребенка. Но она забрала его и выписалась домой. Как сложилась ее дальнейшая судьба, я не в курсе.
Я едва удержался, чтобы не вскочить со стула и не пуститься в пляс. Победа! Значит, я правильно все вычислил. Нонна видела женщину, родившую ребенка с Марининым синдромом. Вот почему она знала об этом. Наверняка существовали какие-то признаки.
— Скажите, а есть внешние признаки того, что женщина – носитель плохого гена?
Яков Дмитрич покачал головой:
— Абсолютно никаких. Это видно лишь по анализам. Тогда таких не делали.
Я понял, что радость моя была преждевременной и спросил:
— Вы, конечно, не помните, как звали эту женщину?
Я задал этот вопрос просто так, для проформы, понимая, что по-любому придется идти в архив, и даже там сведения вряд ли могли сохраниться – эра компьютерных технологий тогда была далеко в будущем, и все бумаги наверняка успели уничтожить за давностью.
Яков Дмитриевич посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся:
— Что касается моей памяти, она у меня еще ого-го, несмотря на то что мне осенью будет 94. Я помню многих моих пациенток, которые рожали у меня и пять, и десять лет назад. Но, конечно, тех, которые были тридцать лет назад, я не вспомню.
Я понимающе кивнул, стараясь подавить вздох. Что ж, придется топать в архив и пытать счастья там. Ох и долгая получится волокита. Но что поделать..
— Знаете, – сказал доктор и потеребил свою белоснежную бородку. – А ведь я предвидел, что доживу до глубокой старости. И что некоторые события ускользнут из моей памяти. Я все это знал наперед.
Я взглянул на него с недоумением. К чему это он клонит? Яков Дмитриевич осторожно поднялся с кресла и короткими шажками просеменил к огромному шкафу, стоящему в углу. Открыл дверцу, пошарил на одной из полок и достал пухлый, потрепанный ежедневник.
— Вот, молодой человек. – Он потряс ежедневником у меня перед носом. – Вот моя недостающая память.