Страница 32 из 74
18
Коридор был длинный и узкий, он вился змеей, заворачивая то влево, то вправо. Марина шла впереди, за ней один из охранников. Гулко цокали шаги. Ее привели в какую-то комнату, где усатая тетка в форме заставила ее раздеться, поднять руки, раздвинуть ноги, долго шарила по ее телу цепкими и равнодушными пальцами. Затем ей разрешили одеться и приказали сдать все ценные вещи и украшения. Телефон тоже велели сдать.
— Как же я свяжусь с родными? – попробовала возразить Марина.
— А зачем связываться? – усатая пожала плечами. – Пусть привозят передачи. Напишите им, что нужно.
— Но адвокат.. он должен подать на апелляцию..
— Адвоката пустят. Вам сообщат.
Марина поняла, что дальнейшие вопросы бесполезны, и замолчала. После досмотра конвойный повел ее по тому же коридору в камеру. Тоскливо и натужно запела тяжелая железная дверь.
— Вперед, – коротко скомандовал конвоир.
Марина шагнула в холодный полумрак. Дверь снова заскрипела, на той же унылой ноте. И стало тихо. Под потолком тускло горела единственная лампочка, освещая стоящие по бокам комнаты кровати. Их было шесть. Четыре занятые, две пустые. Марина машинально двинулась к той, что была ближе к окну. Подошла, кинула на железную сетку выданную ей скатку.
— Ну привет, красотка, – раздался сбоку густой и сочный бас. Мужской бас.
Марина вздрогнула и обернулась. Напротив, на кровати, сидела необъятных размеров тетка. Лицо ее было синюшно-багровым, жидкие волосы на голове сколоты в дульку, в крошечных глазах-щелках светилось любопытство.
— Здравствуйте, – тихо поздоровалась Марина.
— Как звать? – Толстуха колыхнула мощными грудями под фланелевой рубахой.
— Марина.
— Я Люба. Это вот Сонька. А там в углу Марь Иванна.
Марина посмотрела в угол и увидела сухонькую старушку. Та глядела на нее добрыми, выцветшими голубыми глазами и улыбалась губами-ниточками.
— За что тебя? Какая статья?
— 109.
— Тью, – присвистнула Люба и снова колыхнула бюстом. – Кого ж ты замочила? Хахаля небось? Изменял?
— Да вы что? – Марина аж поперхнулась и закашляла.
— Нет? – Толстуха пожала плечами. – Ну, значит, не угадала, обычно по неосторожности так и бывает. Либо пьет мужик и бьет почем зря. Баба, чтоб защититься, возьмет, к примеру, ножик или тяпку для рубки мяса. Да и хрясь его промеж глаз. А ты чего ж?
— Человека сбила. На машине. Не увидела, как он на дорогу вышел.
— Как же не увидела, милая? – вступила в разговор Марь Иванна. – Разве ж вас этому не учили, когда корочку выдавали в етой.. в автошколе?
Она приосанилась, довольная тем, что выговорила сложное словосочетание.
— Он неожиданно выскочил, из-за кустов. Словно прятался там.
— Ну да, держи карман, – встряла Сонька, красивая, черноволосая деваха, прохожая на цыганку. – Прям сидел он там, бедолага, в кустах, и ждал, пока ты проедешь на своем авто. Небось, неслась как полоумная. Все вы на машинках своих дорогущих лихачите, как последние гниды. Все вам похвастаться хочется, мол, вон какая у меня тачка, летит, как ветер. А потом – кирдык, и нету человека. Или прохожего сбил, или на встречку вылетел и в лоб кого-нибудь долбанул.
— Я не лихачила, – тихо, но твердо проговорила Марина. – Он действительно вылетел ко мне под колеса.
— А если сам виноват и сам вылетел, чего ж тебя тогда сюда, к нам? – Сонька презрительно скривила полные, сочные губы.
— Правда, за что? – поддержала ее Люба.
— Это случилось в месте, где была ограничена скорость. Я ехала немного быстрее. И еще.. по телефону говорила. Но даже если бы и не говорила – все равно мне было не затормозить так быстро. Он точно выпал на дорогу.
— Вот врет, не краснеет, – все так же презрительно протянула Сонька. – Все они такие, эти мажорки.
— Я не мажорка. – Марина вдруг вспомнила Ковалева, и ее переполнила ненависть. – Я не мажорка! – повторила она громче. – Я просто ехала и говорила с подругой. Ее бросил очередной мужчина и она страдала. А этот.. этот дурень вдруг выскочил на проезжую часть.
— Друзьям помогать, это по понятиям, – с долей уважения произнесла Люба. – Ладно, девки, не базарьте. Сколько дали?
— Два года.
— Тьфу. – Люба смачно сплюнула на пол. – Это ж разве срок? Ерунда одна. Вот мне десятку впаяли. И Соньке восемь годков. Марь Иванне, той поменьше – пять. Так что ты тут у нас одна такая, в шоколаде. – Люба расхохоталась басом.
Марина хотела расстелить постель, но взгляд ее невольно упал на последнюю занятую койку, в самом углу, у отхожего места. На ней, отвернувшись к стене, лежала худенькая фигурка, завернутая в серое шерстяное одеяло. Марина вопросительно посмотрела на Любу. Та слегка наклонила голову.
— Эту лучше не трогай. Смурная она, психанутая. С ней каши не сваришь.
— Как ее зовут?
— Танька. Танька-балерина.
— Почему балерина? – удивилась Марина.
— Потому, – отрезала Люба. – Танцевала она где-то. То ли в театре, то ли в клубе. Там и встретила его.
— Кого?
— Хахеля своего. Который мозги ей делал, а после, как залетела она, лыжи навострил и слинял.
— Бросил ее? – с невольным сочувствием спросила Марина.
— Понятное дело, бросил.
— И что? Она его.. того? – шепотом поинтересовалась Марина.
— Не его, – так же понизив голос, сказала Люба.
— А кого? – Марина почувствовала внезапный ужас.
— Ребеночка она того. Задушила мальчонку. Говорит, танцевать больно хотела. А с дитем не потанцуешь. Говорю же, психанутая. – Люба покосилась на Танькину койку и дернула плечом.
Марина молчала, пораженная тем, что услышала. Задушить младенца, которого сама родила? Это же в голове не укладывается. Что должно твориться в душе у этой несчастной Таньки?
— Ты стелись давай, – проговорила своим густым басом Люба и зевнула. – Тут подъем раненько, потом не поспишь. Да и привыкай, в лагерь отправят, вставать будешь в полшестого, и на работы.
— А скоро ль отправят? – спросила Марина, раскатывая матрас.
— Кого как. Меня на следующей неделе. Соньку обещали послезавтра. А Марь Иванна еще побудет с тобой. Про Таньку ничего не скажу, не знаю. Ложитесь, бабы, приятных вам сновидений. Сонька, выруби лампу.
Сонька послушно повернула щербатый выключатель, и в камере стало темно. Марина наконец постелила белье и улеглась под колючее одеяло. Вокруг было тихо, только Марь Иванна бормотала молитву, да поскрипывали пружины кровати под мощным телом Любы.