Страница 32 из 84
– Может они ждали чего-то, не относящегося к школе? Каких-то событий. Приезда какого-то лица. Отплытия корабля. Да мало ли?
– Допустим. Похититель чего-то выжидает. В это время кто-то узнаёт про его планы и начинает его шантажировать. И злоумышленник, вместо того, чтобы сразу разделаться с шантажистом, ведется на шантаж.
– Это совсем просто, Дмитрий Николаевич! Он не хотел привлекать к школе внимание полиции, чтобы та не помешала его планам.
– В принципе, разумно… Как ты думаешь, шантажистом был Тарануха?
– Очень похоже, что так. Сложно допустить, что человек, промышляющий шантажом, убил свою жертву, да ещё таким изуверским способом. И потом этот язык! Наказание за болтливость.
– Мне не дает покоя мысль, что язык мог быть посланием кому-то ещё. Если так, то сколько же человек во всё это замешано?
– Я как раз думаю, что язык – никакое не послание, а что-то типа подписи или знака отличительного. Эти анархисты страсть как к театральным эффектам склонны… А как вы думаете, Абашева тоже имела отношение к шантажу? Брошка вполне могла быть платой за молчание.
– Не складывается, Белецкий. Будь Абашева шантажисткой или соучастником похищения, зачем бы она пришла к Беловой за объяснениями? С ней вообще вопросов много. Что искали в её комнате? Каковы обстоятельства её гибели?
– Дмитрий Николаевич, вы загнали меня в угол! Я мог бы выдвинуть десяток версий, но на каждую из них найдется столько же возражений.
– Бог с ними, с возражениями! Излагай свои версии.
Но Белецкий излагать версии не стал. Взглянув куда-то через плечо Дмитрию Николаевичу, он неожиданно заявил:
– Отложим до завтра. Я, пожалуй, пойду спать. Доброй ночи!
С этими словами он без всяких объяснений сгрёб рисунки Руднева и поспешно направился прочь из беседки.
Дмитрий Николаевич растеряно взглянул вслед другу и уж было собрался последовать за ним, но его остановил тихий мелодичный голос.
– Я вам не помешала, Дмитрий Николаевич?
Руднев обернулся. За его спиной подле беседки стояла Волжина.
– Что вы! Напротив, я очень рад вас видеть!
Руднев встал и подал Анастасии Аркадьевне руку, помогая подняться по стертым от времени ступеням.
– Такой ужасный день, – тихо проговорила Волжина, устало опускаясь на скамью.
Дмитрий Николаевич присел рядом.
– День и впрямь был страшным, но вам не следует на этом сосредотачиваться, Анастасия Аркадьевна. Нужно отвлечься, иначе такое сложно пережить.
– Отвлечься? Да как же тут отвлечешься?
– Давайте поговорим о чем-нибудь хорошем… Например, о литературе. Вот вы сейчас что читаете?
– Ивана Панаева. «Львы в провинции»… Вы удивлены, Дмитрий Николаевич?
– Немного. Не думал, что вы любите прозу в жанре социального реализма.
– А что читаете вы, Дмитрий Николаевич? Кретьена де Труа?
Руднев рассмеялся.
– Нет! Де Труа я прочёл в детстве. И зря вы думаете, что раз я приверженец романтического течения в живописи, то и серьёзной литературы не читаю. Я, например, очень люблю Достоевского.
– А я не люблю Достоевского. У него всё слишком мрачно и безнадежно…
– Ну, вот! Я вас снова расстроил! Болван эдакий!
– Вы тут ни при чём, Дмитрий Николаевич! Но не думать о произошедших несчастьях просто невозможно. А меня ещё и совесть мучает, – Волжина тяжело вздохнула и опустила глаза.
– Совесть? Отчего же она вас мучает?
– Я не любила ни Алексея Алексеевича, ни Раису Тимуровну… Нет! Не подумайте, зла я им не желала! Просто они были мне неприятны!
– Не казнитесь! Думаю, вы не одиноки в своих чувствах. Они были сложными людьми.
– Может, оно и так! Да только, как подумаю, что я им наговорила…! А с ними потом всё это…
– Что же вы такое могли им сказать?
– Что они жестокие и бессердечные… И что когда-нибудь Бог их за это накажет!
Волжина тихо заплакала. Руднев бережно взял её руки в свои.
– Анастасия Аркадьевна, уверен, у вас были причины сказать им это…
– Ещё какие! – встрепенулась Волжина, и слёзы её враз высохли. – Они просто издевались над девочками! Это из-за них Стефка ногу вывихнула!
Руднев насторожился и торопливо спросил:
– Расскажете, что произошло?
Волжина пристально взглянула на своего собеседника.
– Дмитрий Николаевич, – сказала она. – Вы как-то странно задали мне вопрос и ещё более странно смотрите на меня. Мне кажется, вам что-то известно, но вы это скрываете!
– Скрываю, – признался Руднев. – И не в праве вам открыться. Хотя смотрю я на вас странно совсем по другой причине, – Дмитрий Николаевич улыбнулся. – Вы мне очень нравитесь, Анастасия Аркадьевна. Впрочем, этот мой секрет, уверен, вы уже разгадали.
Даже не взирая на сгустившиеся сумерки, Руднев увидел, как зарделась Анастасия Аркадьевна.
– Что вы такое говорите? – совсем смущенно произнесла она.
– Правду. У меня очень плохо получается врать.
– Дмитрий Николаевич, да как же можно, когда такое… Не время сейчас об этом…!
– Может и не время, – Руднев склонился к рукам Опросиной, которые продолжал сжимать в своих, и поцеловал. – А вдруг у меня не будет больше возможности вам это сказать!
Анастасия Аркадьевна зачаровано смотрела на Дмитрия Николаевича, не находя, что ему ответить. Не менее минуты длилось между ними молчание. Наконец, Руднев прервал его:
– Анастасия Аркадьевна, расскажите мне, что там за история с девочками, Абашевой и Таранухой.
– Да… Конечно… – Волжина стряхнула с себя оцепенение. – Я при Раисе Тимуровне была младшим воспитателем. Честно говоря, она меня в грош не ставила, как, впрочем, и всех остальных… О! Я не хотела…! Теперь, когда она так ужасно погибла..!
– Анастасия Аркадьевна, не пытайтесь побороть свои чувства! Нет в них никакого греха! Искренность при любых обстоятельствах предпочтительнее лицемерия!
Пылкость слов Дмитрия Николаевича придала Волжиной уверенности.
– Так вот, – продолжала она. – Где-то за два-три дня до её исчезновения, она очень жестоко обошлась с Ненадович, младшей Оболенской и Апанией. Представляете, она…! – Волжина осеклась и снова вспыхнула.
– Что?
– Дмитрий Николаевич, это… Это было слишком унизительно!
– Что сделала Абашева?
– Ах, Дмитрий Николаевич..! Она выставила на всеобщее обозрение ящики с их нижним бельём, и девочки полдня простояли рядом с этими ящиками, сгорая от стыда.