Удержи меня

Глава 40. Дмитрий. Охота продолжается

Он вышел от Лены, сжимая в кармане зайца — игрушку, которую Вера так и не подержала. Пальцы заныли, он разжал кулак, потёр ладонь о джинсы — ткань была шершавой, с торчащей ниткой. Внутри всё кипело, но не яростью, а какой‑то вязкой, тягучей болью, будто в груди поселился тяжёлый ком. Кира смотрела на него чужими глазами, и он понял: слова кончились. Остались только действия. Но какие? Он не знал.

Дома достал шёлковую ленту. Ту самую, цвета слоновой кости. Развернул, провёл пальцами — ткань скользнула между ними, почти живая. В памяти всплыло: она смеётся, шепчет «зелёный», а он идёт на звук её голоса, ничего не видя. Теперь это казалось нелепостью. Бросил ленту на стол, отвернулся. Ненавидел себя за то, что вообще её достал. Подошёл к окну, посмотрел на улицу. Внизу кто‑то громко смеялся, дети гоняли мяч. А у него в квартире стояла тишина, будто всё вымерло.

Не спал ночь. Сидел на балконе, курил одну за другой. Пепельница быстро наполнилась, окурки начали сыпаться на пол. Он не замечал. В голове не созревал план — там царил хаос. Мысли прыгали: «Она не вернётся», «Я всё испортил», «Как это исправить?». Внизу гудели машины, кто‑то громко смеялся, играла музыка. А он сидел, обхватив голову руками, и думал: «Как я мог так с ними поступить?»

Утром написал ей: «Я не отступлюсь. Ты знаешь». Отправил и тут же пожалел. Слишком жёстко? Слишком слабо? Потянулся удалить сообщение, но остановился. Пусть будет. В конце концов, это правда — он не отступится. Просто не знал, как это сделать правильно.

В понедельник приехал к Лене. Та открыла дверь, увидела его — и сразу напряглась, чуть ли не отступила назад.

— Дим, я не могу… — Я не прошу пустить. Просто передай это Вере. — Он протянул зайца и записку: «Для Веры. Я вернусь». Лена вздохнула, взяла игрушку, повертела в руках. — Ты её достаёшь, — сказала тихо. — Да я… — он запнулся, потёр лоб. — Я просто не могу сидеть и ничего не делать. Пытаюсь что‑то сделать. Не знаю как. — Так не делают, Дим. — А как делают? Научи. Я правда не знаю. Лена помолчала, посмотрела на него внимательно. — Не знаю. Но давить — точно не выход.

Кира прочитала записку, спрятала игрушку в кроватку. Погладила плюшевое ухо зайца, вздохнула. Выбросила цветы — белые розы без записки — в мусорное ведро. На следующий день — ещё букет. И ещё. На пятый день она не выбросила. Просто поставила в вазу на кухне. Смотрела на них и думала: что с ним происходит? Может, он и правда меняется? Или это просто тактика? В глубине души хотелось верить, что меняется. Но страх снова ошибиться был сильнее.

Лена позвонила Косте: — Он её достаёт. — Она его любит. — Это не любовь. Это какая‑то одержимость. — Может, он просто не знает, как по‑другому? — спросил Костя. — Все мы не знаем. Но это не повод мучить друг друга. — Или себя, — добавил Костя тихо.

В субботу Дмитрий приехал снова. Не к Лене — к их старой квартире. Стоял под окнами, смотрел на тёмные стёкла. Вспоминал, как они здесь жили, как смеялись, как ссорились. Как Вера впервые перевернулась на живот, а он заснял это на телефон. Как Кира плакала от усталости, а он не знал, что сказать. Он тогда просто сел рядом, обнял её за плечи. Она уткнулась ему в плечо и заплакала. А он молчал, гладил по спине и думал: «Как же я могу помочь?»

Достал телефон, набрал сообщение: «Я под твоими окнами. Выходи».

Кира не вышла. Но он заметил, как в окне третьего этажа дёрнулась штора. Постоял ещё минут пять, потом развернулся и пошёл к машине. «Дурак, — подумал он. — Что ты делаешь? Так только хуже». Сел в машину, опустил голову на руль. В груди было тяжело, будто на неё положили камень.

На следующий день позвонил Паше. Голос звучал хрипло, будто после долгой болезни: — Мне нужна работа. Много работы. — Зачем? — Чтобы… не думать. Или чтобы начать думать о чём‑то другом, — он усмехнулся горько. — Не знаю. Просто чтобы не сидеть и не сходить с ума. — Или чтобы начать меняться? — уточнил Паша. — Дим, ты же не хочешь вернуть её, оставаясь тем, кто сказал те слова? Дмитрий помолчал, глядя в окно. — Нет. Не хочу.

Паша помог. Дмитрий уходил в офис с утра до ночи. Домой возвращался поздно, падал на кровать, засыпал без снов. Но каждое утро писал ей: «Доброе утро, Вера. Я тебя люблю». И добавлял: «И маму тоже».

Кира не отвечала. Но однажды Лена передала: — Она не удаляет твои сообщения. Дмитрий кивнул. В груди что‑то дрогнуло. Надежда? Страх? Он не знал. Просто почувствовал, что где‑то внутри что‑то сдвинулось.

Купил детскую кроватку — новую, светлую, с балдахином. Поставил в спальне, рядом с их кроватью. Смотрел на неё и думал: а если она никогда не вернётся? А если Вера вырастет и будет считать, что папа — это кто‑то далёкий, кто присылал игрушки и сообщения, но не был рядом? Он подошёл, провёл рукой по деревянным прутьям. Гладкие, тёплые. Как будто уже ждали кого‑то.

Через месяц Кира пришла. Без звонка. С Верой на руках. Дмитрий открыл дверь, замер. — Здравствуй, — сказала она. — Здравствуй. — Лена уезжает в командировку. Мне не с кем оставить Веру. — Я присмотрю. — При нём, — она кивнула на кроватку.

Он заметил, что она плачет. Нет, не плачет — глаза блестят, но слёз нет. — Кира, я… — Не говори. Покажи.

Она отдала ему Веру. Малышка ухватила его за палец, улыбнулась беззубым ртом. — Папа, — прошептал он. Она смотрела на него. В её взгляде было что‑то новое — не просто боль, а какой‑то вопрос.

Кира прошла в спальню, увидела кроватку. Остановилась. — Ты купил. — Да. — Зачем? — Потому что… — он замялся, провёл рукой по волосам. — Потому что я хочу, чтобы вы были здесь. Если захотите. Я не обещаю, что всё будет идеально. Но я буду стараться. Каждый день.

Она повернулась. — Дим, я не вернулась. Я просто оставила дочь на час. — Час — это время. Я покажу. Что я могу быть другим. Что я учусь.

Вера захныкала. Дмитрий взял её на руки, покачал. — Тихо, дочка. Папа здесь. Кира смотрела. В её глазах что‑то мелькнуло — не то боль, не то надежда.

Час пролетел. Она взяла Веру, пошла к двери. — Кира, — позвал он. — Что? — Я буду ждать. Столько, сколько нужно. И даже больше. Но не просто так. Я буду меняться. Обещаю.

Она не ответила. Дверь закрылась.

Дмитрий сел на диван, уронил голову на руки. Внутри бурлило — от отчаяния, от надежды, от голода, которого не утолить. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляла.

«Что дальше?» — подумал он. Не было пафосных клятв, не было уверенности. Только упрямая решимость и вопрос, который он повторял про себя: «Как сделать так, чтобы она поверила?»