Соло для влюбленных

Сезон давно начался. Шла первая неделя декабря. На улице крупными хлопьями падал снег, покрывая пушистыми шапками деревья и крыши киосков. Новенькая стояла в холле «Оперы-Модерн», тогда еще не полностью перестроенном, лишенном зеркал во всю стену и шикарных чешских люстр. Высокая светловолосая девушка с румяными от мороза щеками, она напоминала Снегурочку – короткая серая дубленка, вышитая по подолу, белая вязаная шапочка, остроносые сапожки на тонком каблучке. Даже сумочка у нее была наподобие мешка с подарками, затягивающаяся сверху шнуром.

— Лариса, – девушка поочередно протянула узкую ладошку Медведеву, Косте Саприненко и Артему – первым, кого встретила в театральном вестибюле. На безымянном пальце блестело тоненькое колечко с маленьким бриллиантом.

«Замужем», – мелькнуло в голове Артема, и он удивился, что мысль эта вызвала у него досаду.

Девушка вдруг напомнила ему Аню, хотя, по правде сказать, похожего было мало. Разве что высокий рост и длинные светлые волосы, которые, едва новенькая сняла шапочку, волной рассыпались по плечам. Она была гораздо красивее Ани и уверенней: улыбалась не грустно и смущенно, а весело, открыто, приветливо.

И все же что-то было: в повороте головы, во взгляде, даже в голосе, негромком, но нежном и мелодичном. Артему хотелось смотреть на нее, не отрывая взгляда, но он осторожно пожал тонкие пальчики огромной ладонью и отошел. В сердце оживала боль, словно отходил многолетний наркоз, таяла заморозка. Ему стало страшно и радостно одновременно.

Вечером, после репетиции, девчонки сбегали в ближайший магазинчик, купили торт, шампанское, коньяк – все на Ларисины деньги. Она хотела отпраздновать первый день работы в театре. Составили столы в зале, устроили посиделки.

Обычно Артем в таких мероприятиях не участвовал или, побыв для приличия совсем чуть-чуть, уходил. Но сейчас он остался. Сидел напротив Ларисы, рядом с Богдановым и Костей, слушал вполуха комментарии в адрес новенькой, а сам все глядел на ее смеющееся лицо, прядь пепельных волос, спускающуюся на щеку, золотое колечко с блестящим камешком.

Девчонки хихикали, о чем-то шептались, мужики опустошали бутылки коньяка. Расходиться никто не спешил.

— А это Павлик! – Лариса достала из сумочки несколько фотографий, продемонстрировала их обнимающим ее за плечи Зине и Ирочке Смакиной. – Вот, это мы в Вене, прошлым летом. А это – на Волге, у приятелей.

— Павлик? – басом гаркнул Саприненко, взметнув брови домиком. – Кто такой?

— Муж. – По тону, каким она это произнесла, по тому, как заблестели ее глаза, ясно было, что в мужа Лариса влюблена.

Артема больно кольнуло. Он почувствовал, как внутри растет глухое раздражение на ее мужа, на все это красивое, хорошо видимое невооруженным глазом благополучие, на колечко с бриллиантом.

— Муж объелся груш, – помимо воли сердито зарифмовал он. Голос прозвучал неожиданно громко, враз покрыв застольный гомон.

Лариса подняла лицо от фотографии и удивленно уставилась на Артема.

— Кажется, я перебрал слегка, – он усмехнулся, пытаясь скрыть охватившую его неловкость. – Очень милый снимок, не обижайся.

— Я и не думаю, – она улыбнулась, приоткрыв красивые, ровные зубы, спрятала фотографию обратно в сумку и больше о муже не упоминала.

Они как-то незаметно и быстро стали друзьями. Лариса обладала легким характером, держалась на новом месте свободно и естественно, работать с ней на сцене было приятно. Лепехова она буквально очаровала, тот и думать забыл про ушедшую приму Суховей.

Для Артема же немногочисленные выходные стали самыми ненавистными днями недели. Его тянуло на репетиции точно магнитом. Только там он мог снова увидеть Ларису, посидеть с ней в буфете во время перерыва, поболтать. С ней он будто заново учился разговаривать, улыбаться, смеяться.

После работы она убегала первой, никого не дожидаясь, – у дверей театра ее ждал муж, тот самый, что, по словам Артема, объелся груш. Бежала она к своему Павлу счастливая, сияющая, будто с тех пор, как они расстались, прошло не пять-шесть часов, а несколько недель.

Очень скоро Артему довелось увидеть ее мужа воочию, а не на фотографии. Репетиция закончилась раньше обычного, и они с Ларисой вместе спустились на первый этаж, увлеченно обсуждая очередную сценическую хохму, придуманную Лепеховым. Артем распахнул дверь, Лариса вышла на крыльцо и тут обнаружила, что на одном из ее остроносых сапожек разошлась молния. Она наклонилась застегнуть, но застежку заело, и язычок не двигался ни взад, ни вперед.

— Держи-ка, – она, недолго думая, пристроила Снегурочкину сумку-мешок на плечо Артему, нагнулась, но едва не поскользнулась на обледенелых ступеньках. Он удержал ее за локоть и не отпускал, пока она боролась с непослушной застежкой. – Пора на помойку, – имея в виду сапоги, сказала Лариса и выпрямилась, но локоть не убрала. На секунду Артему показалось, что она прижалась к его боку. Ее пушистая вязаная шапочка, легонько щекоча, касалась его щеки. Оба, точно по команде, замолчали.

И в это время темноту впереди прорезал свет фар.

— Ой, это Павлик! – Лариса подалась вперед, высвободила руку, схватила сумку и спрыгнула со ступеней. – Приехал уже! Как знал, что мы раньше закончим.

Артем молча смотрел, как она подбегает к вышедшему из новенькой иномарки рослому парню в черной кожаной куртке на меху. Тот был без шапки, в густой темной шевелюре сразу застряли многочисленные белые звездочки – во дворе тихо падал снег. Он обнял ее, поцеловал, что-то тихо сказал. Лариса обернулась, помахала рукой:

— Садись, подвезем.

— Спасибо, – он покачал головой. – Мне еще нужно зайти кое-куда, по делам. До завтра.

— До завтра, – крикнула Лариса, снова махнула на прощание и скрылась за блестящей дверцей автомобиля.

По дороге домой Артем поймал себя на мысли, что был бы не против, если бы идиллия Ларисы с мужем внезапно закончилась неким неведомым, волшебным образом. Мысль эта вызвала у него презрение к самому себе. Он прекрасно знал, что если мужчина хочет обратить на себя внимание женщины, он сделает это, и никакой муж не будет ему помехой.