Страница 73 из 100
— Да, иди, – Лариса кивнула. – Я останусь. Послушаю Артема.
— Послушай, – согласился Глеб, отступая в темноту, к двери в коридор. – Он классно поет, аж в дрожь бросает. Ни пуха!
— К черту.
Глеб скрылся за дверью. Почти сразу же из коридора появились Артем, Мила и двое неразлучных друзей, Андрей Стишин и Дима Баринов, по опере – придворные Герцога. Мгновением позже к ним присоединился Богданов. Все трое, Стишин, Баринов и Евгений, изображали на сцене свиту Герцога, с которой происходит столкновение разгневанного Риголетто.
В лепеховской постановке действие начиналось сразу с появления во дворце шута, начальная сцена разговора Герцога с придворными была опущена. Поэтому Глеб отправился отдохнуть, а ему на смену пришли другие солисты.
— Ой, мамочка, кто здесь? – Мила испуганно воззрилась на безмолвно стоящую в темноте Ларису. – Ларка, ты, что ли? Стоишь тут, точно тень отца Гамлета, напугала меня до смерти! Ты что, так и не ходила в гримерную?
Лариса отрицательно покачала головой. В это время прогремел звонок. Шум по ту сторону кулис начал смолкать, из-за двери высунулась помощник режиссера, Марина Хмельницкая, оглядела собравшихся певцов и удовлетворенно кивнула:
— Сейчас начинаем. Давайте на сцену.
Артем, Женя и Андрей с Димой ушли за занавес. Из коридора напротив появился хор вельмож, готовый к выходу.
— Наконец-то ты услышишь, – шепнула Мила, пристраиваясь в своем излюбленном месте, откуда сцена была видна как на ладони. – Я вчера даже прослезилась. Темка раньше никогда так не пел. Грамотно – да, профессионально – это бесспорно. Но всегда как-то прагматично, сухо, от сих до сих, – Мила сделала широкий жест. – А в этот раз что-то его проняло, это факт.
Лариса с удивлением покосилась на подругу. Слышать от Милы, слывшей главной театральной язвой, такие теплые и искренние слова в адрес кого-либо было странно. Обычно бойкая на язык, она говорила обо всех лишь колкости, а если уж хвалила, как недавно Глеба, то все равно с оттенком иронии. Сейчас же выражение Милиного лица и тон ее голоса были неузнаваемы, словно до сих пор она пряталась под маской и вдруг решилась расстаться с ней на некоторое время. Заиграла музыка, та самая, которую представляла вчера Лариса, сидя без сил в своей гримерной.
Мила сосредоточенно глядела в щель между кулисами. Лариса встала рядом с ней и с любопытством заглянула на сцену. То, что она увидела, поразило ее даже больше, чем метаморфоза, только что произошедшая с подругой.
Артем действительно преобразился до неузнаваемости. К его движениям, всегда размеренным и скупым, добавилась неумолимая, сдержанная сила. Он то наступал на стоящую перед ним живую стену из придворных и слуг Герцога, то пятился назад, но с каждым шагом все ближе и ближе подходил к цели – заветной двери, за которой сейчас должна была находиться Джильда в объятиях юного соблазнителя. Издевательски и одновременно с глубокой болью звучал мотив шутовской песенки.
Вот наконец шут догадался, где находится его дочь. Пассажи в оркестре неслись, сметая друг друга, громко и резко, обрушиваясь на публику, сидящую в зале, точно шквал. Началась ария Риголетто, в которой он бросает вызов миру бесчестья и лжи, погубившему его дочь.
Куртизаны, исчадье порока! За позор мой вы много ли взяли? Вы погрязли в разврате глубоком, Но не продам я честь дочери моей!
Это было спето с такой силой и страстью, что Лариса невольно почувствовала, как по телу пробегают мурашки, и вспомнила недавние слова Глеба.
Бог ты мой, оказывается, Артем умеет так петь! Да у Лепехова что ни солист, то выдающийся талант. Откуда что берется? Честно говоря, до этого момента Лариса считала, что Артем не способен на такие перевоплощения, ну разве что в отдельных речитативах, где музыка сама за себя говорит. Она была полностью согласна с Милиной характеристикой всегдашнего пения Королькова – несомненно, профессионально, но эмоций маловато, все немножко делано, сухо, вяло.
Теперь это было не так, совсем не так.
Безоружный, я страха не знаю, Тигром к вам кровожадным явлюся, Дочь свою я сейчас защищаю, За нее жизнь готов я отдать!
Рядом прерывисто вздохнула Мила. Теперь Лариса понимала все: и обиду подруги на то, что она столько времени не удосуживалась послушать такое захватывающее исполнение, и Милины слова о том, что пение Артема вызвало у нее слезы. У самой Ларисы давно стоял комок в горле, и лишь сознание того, что ей через несколько минут надо будет выйти на сцену, сдерживало ее, не давая заплакать.
«Заплакал» сам Риголетто. Бурная мелодия перешла в мольбу.
И вот я плачу, Марулло, синьор мой, Ты добрее и чище душою, Ты мне скажешь, куда ее вы скрыли, Марулло.. Синьор мой!.. Молчишь ты, увы!
Лариса увидела, как Артем замер на несколько секунд, пристально вглядываясь в лицо Богданова, словно стремясь вытянуть из него сострадание. Потом, будто прочитав в глазах у того неумолимый приговор дочери и себе, резко отвернулся.
— Спокойно можно фильм снимать, – пробормотала Мила, – крупным планом. Эдакий современный триллер про папашу, повернутого на дочке, и бессмертную мафию. Мне даже кажется, что у Риголетто к Джильде не совсем отцовское чувство, уж так он по ней страдает!
— Не знаю, отцовское или нет, но зал Артем уложил на обе лопатки, – восхищенно проговорила Лариса, готовясь к выходу на сцену, – посмотришь, что сейчас будет, когда он закончит. Кажется, мне можно и не вылезать, все равно ему придется петь на бис.
— Он не станет повторять, – твердо произнесла Мила.
— С чего ты так уверена? – удивилась Лариса.
— Знаю. Не будет. Так поют только один раз. Давай, пора уже.
Артем пропел последнюю ноту. За занавесом воцарилась секундная пауза, затем зал взорвался аплодисментами.
Лариса в последний раз оглянулась на Милу, глубоко вздохнула и окунулась в шум этих аплодисментов и восторженные крики «Браво!».