Страница 64 из 83
Леван смотрел на него так, будто перед ним стоял не дядя, а незнакомец в коже родного человека.
— Мой?
Гиорги замер на долю секунды.
Сурен вмешался:
— Сейчас не время для сомнений. Источник нестабилен. Если ребёнок не будет признан сразу после рождения, может случиться разрыв родовой линии.
— Или правда, — сказал Тариэл.
Шёпот прошёл по залу.
— Месхи, — прошипел кто-то из магов.
— Собственной персоной. Рад, что скучали.
Сурен увидел детей.
Его лицо изменилось сильнее, чем когда он увидел меня.
— Вы привели их сюда?
— Нет, — сказала я. — Они пришли.
Мариам подняла голову.
За её спиной проступили тени Шавцихе: детские силуэты, женщины с пустыми глазами, старые хранительницы, вода, стекающая по невидимым стенам. Совет отшатнулся.
Темур положил руку на плечо Луки.
Лука смотрел на Кетеван.
И дрожал.
Кетеван тоже смотрела на него.
— Уберите его, — выдохнула она. — Уберите этого мальчика…
— Почему? — спросил Леван.
Она зажмурилась.
— Он мешает.
— Чему?
Кетеван закричала.
Не ответом.
Болью.
Источник вспыхнул так ярко, что все закрыли лица. Я почувствовала, как новая метка на руке рванулась к её животу. Не к Кетеван. К тому, что было внутри.
Не ребёнок.
И всё же — что-то живое.
Или когда-то бывшее живым.
Лекарка вскрикнула:
— Головка!
Зал замер.
Сколько бы лжи ни стояло вокруг родов, само рождение всё равно заставляет людей затаить дыхание. Даже тех, кто пришёл не ради жизни, а ради власти.
Кетеван выгнулась.
Сурен начал читать заклинание признания.
— По крови рода, по огню источника, по праву наследования…
— Молчать, — сказал Леван.
Сурен не остановился.
— … новорождённый будет признан…
Леван выхватил меч.
Пламя источника ударило вверх.
— Я сказал: молчать.
Вот теперь зал услышал князя.
Сурен медленно опустил свиток.
Гиорги посмотрел на племянника с холодным разочарованием.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Начинаю понимать.
— Поздно для раскаяния.
— Возможно.
Леван шагнул к источнику.
— Но не поздно для отказа.
Кетеван вскрикнула снова.
И ребёнок родился.
Зал не услышал плача.
Это было самое страшное.
После женского крика, после треска источника, после шёпота Совета — наступила тишина. Лекарка держала маленькое тело в окровавленных тканях и смотрела на него так, будто в руках у неё не младенец, а сосуд с ядом.
— Дайте, — прошептала Кетеван.
Голос у неё был сломанным.
Не играющим.
Настоящим.
Лекарка колебалась.
Сурен резко сказал:
— К источнику.
— Нет, — произнесла я.
Все повернулись.
Я сама не поняла, когда сделала шаг вперёд.
Тариэл тихо сказал за спиной:
— Тамара…
Но не остановил.
Леван тоже не остановил.
Я подошла к лекарке. Та отступила, испуганная, но я не взяла ребёнка. Только посмотрела.
Младенец был маленький.
Слишком тихий.
Кожа — почти прозрачная, с серебристым отблеском под веками. Губы не синели, грудь едва заметно поднималась. Он был жив. Но будто не до конца здесь. Как лампа, в которой есть огонь, но нет тепла.
Кетеван потянулась.
— Мой…
И в этом слове было столько отчаянного собственничества и боли, что я вдруг увидела её не победительницей у Совета, а девочкой, которую кто-то давно научил: если не станешь нужной, тебя сотрут.
Она стала нужной.
Через чужую смерть.
Через чужого ребёнка.
Через этот маленький сосуд.
— Не трогай его, — прошептала она мне. — Ты всё забрала. Левана, дом, Луку, даже боль. Не трогай моего сына.
— Я ничего у тебя не забирала, Кетеван.
Она засмеялась.
Сухо, с кровью на губах.
— Ты всегда так говорила. Даже раньше. Такая тихая. Такая мёртвая. А теперь смотришь моими кошмарами.
— Ты пришла в Шавцихе той ночью.
Её глаза вспыхнули.
Сурен резко шагнул:
— Княгиня Орбелиани, отойдите от роженицы.
— Ты держала Тамару за лицо, пока из неё вытягивали душу.
Кетеван отвернулась.
Гиорги сказал тихо:
— Довольно.
Голос.
Темур за моей спиной резко втянул воздух.
— Это он.
Я повернулась.
Мальчик смотрел на Гиорги так, будто снова стоял наверху той ночной галереи.
— Это его голос был с ней.
Зал зашевелился.
Сурен ударил посохом.
— Слова дефектного ребёнка не являются свидетельством.
— А слова Матери гнезда? — спросила я.
Метка вспыхнула.
Духи за моей спиной поднялись выше. Вода Шавцихе прошла по полу серебряной линией. Ларец с браслетами открылся сам, и маленькие металлические кольца зазвенели голосами забытых имён.
Совет отступил.
Впервые.
Я развернула одеяло Луки.
— Лука Орбелиани-Арагвели, — сказала я. — Ребёнок Тамары и Левана. Украденный. Повреждённый. Объявленный дефектным, потому что так было удобнее скрыть преступление.
Леван стоял рядом.
Не впереди меня.
Рядом.
— Это правда, — сказал он.
Зал ахнул.
Гиорги посмотрел на него.
— Ты предаёшь род.
Леван ответил:
— Нет. Я впервые перестаю предавать его детей.
Кетеван тихо застонала.
Младенец в руках лекарки вдруг шевельнулся.
Сурен сделал шаг к нему.
— Признание должно быть завершено.
— Нет, — сказал Леван.
— Если вы откажетесь, источник может рухнуть.
— Пусть лучше рухнет ложь.
Тариэл усмехнулся.
— Почти сказал что-то умное, Арагвели.
— Не сейчас, Месхи.
— Согласен.
Я посмотрела на младенца.
Метка тянулась к нему с болью. В нём было нечто знакомое. Холод Утонувшего монастыря. Серебро Луки. Сломанная песня источника. Но ещё — что-то другое. Чужое. Пустое.
— Он не плачет, — сказала я.
Кетеван всхлипнула.
— Он жив.
— Да.
Я не стала лгать.
— Но он не целый.
Она ударила ладонью по ложу.
— Замолчи!
— Ты знаешь, что с ним сделали.
— Замолчи!
— Кетеван.
Её золотые глаза наполнились слезами.
— Я должна была родить наследника.
— Кому?
Она посмотрела не на Левана.
На Гиорги.
И этого хватило.
Тишина стала смертельной.
Гиорги улыбнулся.