Страница 69 из 106
28
В клетке громко зашуршал Пал Палыч.
Морковка вздрогнула от неожиданности и тихонько выругалась. Алексей через ее голову потянулся к джинсам, достал из кармана пачку сигарет, закурил.
Лизавета глядела на него искоса, внимательно и весело, тоненько хихикнула.
— Ты чего? — Он уставился на нее с недоумением.
— Да нет, ничего, — она вытянулась поудобнее на простыне, — так, анекдот вспомнила.
— Какой еще анекдот?
— Рассказать? Идет Илья Муромец по лесу, видит у Змея Горыныча головы узлом завязаны, Соловья-разбойника кто-то мордой в дупло засунул, Баба-яга сидит по уши в своей ступе и трясется от страха. Развязал Муромец Горыныча, Соловью помог выбраться из дупла, подает руку Бабе-яге и спрашивает:
— Кто ж это вас так?
Та робко улыбается:
— Эх, Илюшенька, до чего ж ты хороший, когда трезвый. А то — свистишь не так, летишь не так.. — Лизавета звонко расхохоталась.
Алексей улыбнулся.
— Ты на кого это намекаешь?
— Да на тебя, конечно. Кабы не жрал ты водку, как лошадь, да не дрался, цены б тебе, Лёшечка, не было. — Морковка ласково потрепала его по щеке. — Дура я, сама твоей зазнобе адресок дала. Не сказала бы, она, может, и не отыскала тебя. Был бы ты мой, как прежде. Сигаретку дашь?
— Бери.
Она закурила, свернулась калачиком у Алексея под боком.
— Больно зла была на тебя тогда, оттого и плюнула. Пусть, думаю, мается она, как я намаялась.
— Чего это ты зла была? — без особого интереса с просил Алексей.
— Здрасте, — Лизавета выразительно хмыкнула. — он и не помнит! Ты, когда с Мугутдином подрался и тот тебя уволил, бешеный был, аж трясся. Мне мужички стукнули, что у вас там заварушка. Я дела побросала и ходу к сторожке. Гляжу, ты мне навстречу топаешь, глаза от злости белые. Ну, я, на свою голову, попробовала тебя уговорить пойти к Мугутдину, повиниться, чтоб остаться на рынке.
— А я чего?
— Чего, говоришь? — Лизавета усмехнулась. — Отметелил за милую душу. Я потом два дня еле ноги таскала, спасибо, что не убил. Раззявый-то по сравнению с тобой — дитя малое. — Она глубоко затянулась и проговорила с грустью: — Потом еще мне Санек добавил, глаз изуродовал. Я сердитая была на всех мужиков, а на тебя пуще всех. Не стерпела.. а надо было стерпеть. Ты б меня сейчас не гнал.
— Да я тебя и не гоню, — вполне дружелюбно проговорил Алексей, на которого Морковкин рассказ произвел впечатление. Сам он, хоть убей, не помнил ничего из того, что она говорила.
— Правда? — Морковка вдруг уткнулась носом ему в грудь.
Несколько минут они лежали молча, Алексей чувствовал ее горячее дыхание на своей коже. Потом Лизавета подняла голову, заглянула ему в глаза.
— Знаешь, какая у меня мечта? Самая-самая заветная?
Он покачал головой.
— Чтоб ты меня сюда, к себе.. жить.. Я б тогда, как верная собака, служила тебе.
— Зачем мне собака? — Алексей равнодушно пожал плечами.
— Ну не собака, рабыня. Стирала на тебе, готовила. Хочешь, выручку свою отдавать буду, а ты дома сиди, не работай?
— Ты это серьезно? — Он окинул ее насмешливым взглядом.
— Конечно, серьезно. Ты ведь болеешь, тебе отдыхать надо. Я ж понимаю..
— Чего ты понимаешь? — вдруг разозлился Алексей. — Дурь плетешь, слушать противно.
— Ладно, буду молчать, — покорно согласилась Морковка, — это ж я так.. помечтала просто. Мечтать ведь не вредно, Лёшечка.
— Глупые у тебя мечты. — Алексей докурил и, приподнявшись на локте, глянул на стоящий на столе будильник. — Смотри-ка, уже пятый час.
— А у кого они не глупые, мечты-то? — нараспев протянула Морковка и сладко зевнула.
В коридоре протяжно скрипнуло.
— Кто это? — Лизавета удивленно подняла брови.
— Почем я знаю? — Алексей прислушался. Раздались тихие шаги, хрустнул паркет.
— Ты чего, квартиру не запер? — Морковка натянула до подбородка простыню. — Вот чучело!
— Заткнись, — Алексей подвинул ее, чтобы подняться. В это время дверь из коридора распахнулась.
На пороге появилась Ася — в глазах ужас, губы дрожат, руки, как у солдата, судорожно вытянуты по швам.
Алексей так и застыл на месте, предплечьем касаясь Морковкиной щеки.
— Леша.. — тоненько сказала Ася и попятилась назад, в прихожую.
— Упс! — восторженно произнесла Лизавета. — Вот это ёксель-моксель!
Алексей ткнул ее в бок, чтоб замолчала.
— Настя, ты.. куда? Постой.
Ася продолжала отступать, не произнося больше ни слова.
— Настя! — повторил Алексей громче.
— Вот что, ребятки, — Морковка решительно откинула простыню, — вы тут разберитесь меж собой, а я пока пойду душ приму. — Она соскочила на пол и, нарочито вихляя тощим задом, прошлепала мимо Аси в коридор. Громко щелкнула задвижка.
Ася вздрогнула всем телом.
— Настя, подожди, — попросил Алексей, — не надо так, сразу.. дай я объясню.
Она отчаянно замотала головой.
— Да погоди ты, ну!
Ему было до чертиков стыдно разговаривать с ней так, лежа под одеялом совсем нагишом, до того стыдно, аж в глазах начало рябить.
— Слушай, — тихо проговорил он, — ты.. это.. отвернись на минутку. Я сейчас.. я объясню, ты не уходи только, Настя! Не уходи, пожалуйста! Вон, в окошко посмотри пока.
Ася смотрела на него, округлив глаза, будто перестала понимать человеческую речь.
— Ну же, Насть, тебе как еще сказать?
Она наконец неловко задвигалась, переступила с ноги на ногу, повернулась лицом к стене. Алексей мигом схватил со спинки стула джинсы.
Ася терпеливо стояла, секунду, другую, не шевелясь, упершись взглядом в старые, продранные местами обои.
— Все?
— Да.
Она обернулась. Он стоял прямо перед ней, старательно отводя глаза в сторону.
— Я могу идти?
— Нет. Это не то, что ты подумала..
— Правда? — Ее губы дрогнули в улыбке. — А что же?
— Ну, Насть.. я имею в виду.. это же так просто, ерунда. Само вышло. — Алексей почувствовал, что несет чушь, и умолк. Голову схватило с новой силой.
— Для тебя все просто, — со спокойной горечью сказала Ася, — слишком просто. Так.. не бывает у людей.
— Дура ты. — Перед глазами у него уже все плыло, силуэты знакомо сливались в одну зыбкую, дрожащую, многоцветную паутину — Всё так и бывает. По-твоему я не человек? Сама виновата — знаешь ведь, тошно мне одному, худо. Знаешь и уходишь. Эх, Настя..
Она подалась вперед, губы ее шевельнулись. На мгновение Алексею показалось, что вот сейчас она обнимет его, прижмет его голову к своей груди, скажет, что простила.
— Настенька!