Страница 31 из 65
— Ну, знакомы, конечно, были.. А общаться особо не общались: во-первых, он много взрослее был; во-вторых, он вообще близко не общался ни с кем, они с матерью всех боялись. В этой квартире жили перед войной четыре семьи. Кроме нас, семья Пузыревых – дети их потом на фронте погибли, а старики эвакуировались, вместе с Федей, кстати. Это Пузырева потом рассказала, что Федя с ними шел в эвакуацию, но свалился от туберкулеза в Б. А они со стариком добрались до Урала, выжили там, вернулись после освобождения города. Оба умерли в Ворске, в этой самой квартире, лет пятнадцать назад. После них в их комнату поселили Балабиных, которые и сейчас там живут. А в другой комнате Дементьева жила, но это уже после войны ей дали.. До войны там семья жила.. Аксеновы, что ли, – семья с ребенком, младше меня намного мальчик, еще в школу не ходил.. Они после войны не вернулись, не знаю, куда делись. Эвакуировались куда-то уже после нас, да там и остались. Комнату после них получила Дементьева. Больших ссор в нашей коммунальной квартире не было, но не было и дружбы соседей. Тем более с Двигунами – к ним подозрительно относились. А когда Наталья Николаевна заболела, еще больше стали их избегать: инфекции опасались, все ж туберкулез очень заразен. Двигуны боялись, что выселят, отправят куда-нибудь, где туберкулезники изолированы. Федя и на кухню редко выходил, а она вообще не выходила, только кашель был слышен все время. Внутренние перегородки у нас тонкие, ведь эти комнаты нарезали уже после революции – у Двигунов на месте этой квартиры большой зал был. Те две комнаты потому и отдали сейчас в одну семью, что слышимость очень хорошая: телевизор, разговоры – все слышно.
— Двигуны через стенку от вас жили? Но там ведь, кажется, кухня?
— А раньше была выгорожена комната! У Двигунов совсем маленькая комнатка была, выгороженная, за кухней. Они и тому были рады, всего боялись, не просили ничего. И после Двигунов туда поселили пожилую женщину – Веронику Потаповну, это в сороковые уже.. после войны тоже трудно было с жильем. Она умерла в 1958-м. А после нее никого не подселяли: там плохая очень комната была – из кухни все слышно, запахи идут.. Поэтому, когда у нас делали ремонт, через год после ее смерти, там не жил уже никто, комнату эту присоединили к кухне – просто убрали перегородку, там одно название, а не перегородка была, фанера тонкая. И кухня у нас теперь стала пятнадцать метров – все ж на две семьи, поэтому разрешили расширить. Тем более когда делали, то три семьи в этой квартире жили.
Соргин принюхался:
— Нет, я не чувствую запахов из кухни..
— Так на нашей стороне всегда было лучше, тем более новую перегородку получше сделали. Да я потом еще сама укрепила эту новую перегородку, так что ко мне запахи не проникают, да и звуки, если не очень громкие. Мне уж видно здесь жизнь доживать, плохо в Ворске с квартирами. Но все ж и мне лучше стало: одни соседи всего, кухня большая..
— Спасибо, – сказал Соргин. – С соседями понятно. А все же приходили когда-нибудь к Двигунам друзья? Или знакомые? Или родственники? Должен же у них кто-то быть!
— Никого у них не было! Все исчезли, когда отца арестовали, я так понимаю. От них в тридцатые годы, как от прокаженных, шарахались. Боялись же тогда все. И в школе Федя ни с кем не дружил. К ним не ходил никто! Один раз, правда, запомнилось мне.. Уже перед самой войной привел он домой какого-то мужчину – они вместе работали, я так поняла по разговору. И возраст примерно тот же. Книжки какие-то ему показывал. Я знаю, потому что у нас слышно ведь было все через стенку. Они про книги говорили, тот, второй, вроде учился в университете раньше.. И вот что интересно – он сказал что-то вроде: «Но ты же понимаешь, что я как ссыльный, хотя и инженер теперь, не могу спорить с начальником цеха». То есть он ссыльный был! Я потому и запомнила, что испугалась тогда: кого Федя привел, как бы не вышло чего.. Но они недолго совсем поговорили. Там и негде было чаи распивать – еще мать Федина была жива, кашляла. Она уже в войну умерла, зимой или весной сорок второго. Но нас уже тогда здесь не было, мы в декабре эвакуировались. Потом я больше этого инженера не помню, при мне больше не приходил.
— А вот скажите, Мария Максимовна, тут такой деликатный вопрос.. Но, может быть, до вас какие-то слухи дошли.. Ведь вы говорите, отец Федора Двигуна до революции был владелец завода, очень богатый человек?.. Неужели у них совершенно ничего от былого богатства не осталось? Может, какие-то ценности все же сохранились?
— Слухи такие ходили.. Тут еще, знаете, не все ж люди доброжелательные – может, завидовал кто-то былому богатству. Соседи даже некоторые. Однако я не верю, что они могли спрятать. Очень плохо, очень бедно жили. Мать Федора из последних сил билась, чтоб накормить его не хуже других, чахотку заработала.. Помню, мои родители между собой говорили, что врут, будто Двигуны богатство прячут: если их отец перед арестом что-то и припрятал, мать все, что оставалось, отдала в конце двадцатых, когда ОГПУ собирало золото у населения на индустриализацию. Проходила тогда по стране такая кампания – требовали, чтоб сдавали ценные вещи и деньги золотые, у кого есть. Так они все до мелочи сдали, потому что боялись очень. После того как отца расстреляли, Федина мать от страха совсем обезумела. За сына боялась. Нет, маловероятно, чтоб они припрятали что-нибудь. Он сам, Федя то есть, был в советском духе воспитанный мальчик. Мне кажется, он искренне переживал тогда, что в комсомол его не принимают, это для него самое важное было.