Страница 61 из 2296
Школа юных командиров
Январь 1918, Гуляй-Поле
Мы добрались до Гуляй-Поля и ввалились в Совет, где нас ждали почти все остальные члены штаба. Татьяна, не обращая внимания на засыпавший меня снег, бросилась на грудь, чуть не плача:
— Нашелся! Живой!
— Живой, да, а что ты так убиваешься?
— Так телеграмма!
Брови мои сдвинулись к переносице:
— Какая еще телеграмма?
— Вот!
На вкривь-вкось наклеенных кусках ленты с буквами значилось: «Нестор пропал буране соберите хлопцев на пошуки лютий».
Сидор, глядевший мне через плечо, притушил папироску и забормотал:
— А я що, я ничого, ты знык, думав, шукаты треба…
— Зачем панику раньше времени развел? Да хрен с ней, с паникой, почему вторую телеграмму не дал, что я нашелся?
— Та мы мало не пиднялы весь батальон! — Савва даже погрозил Лютому кулаком. — Вот баламут!
— Забув на радощах…
— Как портсигаром хвалиться, так ты первый, а как людей предупредить, так забыл?
— Каким портсигаром? — ожил Голик.
Он продремал всю обратную дорогу — Голик и еще три хлопца блукали в буране до последнего, добрались в Покровское перед самым отправлением, потому и вымотались больше всех. Да еще почти бессонная ночь до того, ушедшая впустую — тщательный осмотр вещей расстрелянного офицера ничего не дал.
— Та Щусь подарував, — Сидор с гордостью вытащил портсигар. — З того офицерика зняв.
Леву Голика будто иглой в зад кольнули: он взлетел со стула, подскочил к Лютому и выхватил у того их рук портсигар:
— Ну-ка, дай сюда…
Дальше мы с изумлением смотрели, как Голик вытряхнул содержимое, общупал каждую гильзу, а потом принялся их потрошить, аккуратно вытряхивая табак на подстеленную бумажку. Сидора при виде этого перекосило:
— Таки гарни цыгаркы булы…
Лева снял папиросную бумагу, раскрутил гильзы и с разочарованием откинулся на спинку стула:
— Ничего… Значит, ошибся…
Но тут его взгляд упал на папироску, которую Лютый так и держал в руке с самого начала разговора:
— Давай сюда! Да не жмись, не жмись!
Сидор, изнывая от жалости, отдал окурок и вышел, чтобы не смотреть на экзекуцию.
Голик повторил все манипуляции, раскрутил бумажный цилиндрик и торжествующе возгласил:
— Ага!
Заурчав, как пес, получивший мясную кость, он расправил перед нами клочок папиросной бумаги, сплошь исписанный таким мелким почерком, что пришлось послылать в гимназию одолжить лупу.
Полчаса он сопел, разглядывал сквозь увеличительное стекло норовившую свернуться обратно бумажку и переписывал с нее на чистый лист.
— Так, число-дата, г-у А. Это что за господин у нас такой?
— Может, не господин, а генерал? — нечто забрезжило в голове, но я никак не мог ухватить и вспомнить. — Генерал Алексеев, например. Офицер ведь на Дон пробирался, так?
— Похоже, похоже… «Напр.3.чл, слд.8 чр А-ск». Направляю трех человек, следом или следующие восемь через Александровск?
— Если это сообщение от вербовщика в Алексеевскую организацию, то очень возможно.
— Не исключено… УчСобр распущ, Рд полн незав. Киеве волнен, блш. Числ дбр рст отпр-ку слд сообщ доп. Так, это у нас «Учредительное собрание распущено, Рада объявила полную независимость». Спасибо, мы и так знали, — продолжал дешифровку Голик. — «Волнен» наверное «в Киеве волнения из-за большевиков» или в этом духе. Число добровольцев растет, про отправку следующих сообщу дополнительно. Да, если это вербовщик, все сходится.
— Подпись есть?
— «Веди».
Искорка в мозгу разгорелась поярче, но все равно не поддалась. Разговор свернул на роспуск большевиками Учредилки и пулеметную очередь декретов Совнаркома. Если отделение церкви от государства и школы все приветствовали единогласно, то декрет об организации Рабоче-крестьянской красной армии товарищи анархисты восприняли с подозрением и в очередной раз помянули прозорливость некоего Нестора, давно предсказавшего и бессмысленность выборов в Учредительное собрание, и поворот большевиков в сторону укрепления государства.
— Товарищ Махно здесь? — грохнула и впустила морозный воздух входная дверь.
У порога отряхивали снег три богатыря, один другого здоровее. По одежде — мастеровые или пролетарии, причем двое, скорее всего, шахтеры — лица и руки темные, как бывает от въевшейся угольной пыли.
— Тут, тут, проходьте, — пригласил на правах хозяина брат. — Звидкы будете?
— С Юзовки и Макеевки, делегаты от ревкома. Иван, — протянул лапищу самый высокий, — Вуков. А это Мартын Репа и Лева Задов.
Так-так… В мое время в сети водились старые, выцветшие, искаженные ретушью фотографии Льва Задова-Зиньковского, но, похоже, это он самый — круглое улыбчивое лицо, хитрый прищур, борцовская шея прямо от ушей, мощные плечи…
— Лева, — наклонился я к уху Голика, — присмотрись к тезке, он из наших, Новозлатопольской волости, толковый парень.
— Що прывело? — продолжил Савва.
— Нам до товарища Махна, — упрямо насупился Вуков.
— Это я. Савва, распорядись, пожалуйста, поесть делегатам, а вы садитесь.
— Оце добре! — повеселел Задов.
Пока они уминали гречневую кашу с хлебом, штаб собрался целиком — Вдовиченко, Белочуб, Дундич, пришел даже Гашек.
— Рассказывайте, — я устроился сбоку, чтобы не оказаться напротив делегатов, закончивших с едой.
Они переглянулись, и Вуков начал:
— Помощи просим. Совсем казаки калединские жизни не дают.
— На рудниках Советы громят, баб насилуют, рабочих вешают, — со злостью вступил Репа.
Вуков глянул на меня и, предваряя мой вопрос, пояснил:
— Сил у нас мало да опыта. В Дебальцево Красную гвардию разбили, в Енакиево совет разогнали, в Ясиноватой шестьдесят повешенных.
Их тяжелые кулаки сжались от ярости.
— Погодите, там же Донревком… — припомнил я сообщения от Артема.
— Да что того Ревкома! Съехались фронтовики, объявили себя властью, признали Совнарком, а сил у них нету. Могут сколь угодно пыжится и объявлять Каледина низложенным, да только у того хотя бы отряды добровольцев есть.
— А вы, значит…
— А мы от пролетариев Юзовки, Ревком донской, а мы Екатеринославская губерния.
— К тому же, казаки-фронтовики не очень рвутся нам помогать, — добавил Задов.
— Почему?
— Мы для станичников иногородние, они вообще считают, что нам воевать не нужно.
Савва хмыкнул, Белаш с Голиком переглянулись.