Страница 57 из 2296
Смерть в буране
Январь 1918, Великомихайловка
Федос, он же Федор, он же Феодосий — красавец-мужчина, воплощение стиля и шика махновщины, народный любимец и женский баловень. Ну какая устоит при виде высокого и крепко сложенного хлопца с залихватским чубом, в гусарской венгерке, с кавказским кинжалом поперек груди и в бескозырке?
Но до этого образа еще примерно год. Пока же — чуб, флотский бушлат и беска с ленточкой, на которой золотом выведено название линкора «Свободная Россия», до «Иоанна Златоуста» дело дойдет позже. Правда, ни на одном из этих кораблей Федос не служил, но хороший понт, как известно, дороже денег.
А еще Федос станет отчаянным кавалерийским командиром (что удивительно для моряка), но пока в нем верх брали лихость и резкость без особых раздумий о последствиях.
— Ты о переговорах Рады с немцами знаешь? — набычился я.
— Та що нам ти переговоры, де мы и де воны! — легкомысленно махнул рукой Щусь.
— А что большевики на Киев идут, знаешь?
— И що? Де мы и де Кийив!
— А скажи мне, стратег и полководец, колы вы вси воювалы, удержится Рада в Киеве или нет?
— Та ни, сгонять бильшовыкы, — и тут же Щусь перешел к возмущению: — Та що ты мене пытаеш про всяку херню?
— А то, что у Рады нет выхода, кроме как просить немцев о помощи. А у большевиков нет силы немцев остановить.
Пока мы собачились, местные «минитмены» собрались вокруг нас плотной толпой и внимательно слушали, подбадривая то меня, то Щуся одобрительными возгласами, чем живо напомнили импровизированные митинги «святых девяностых». Разве что с винтовками вместо шахтерских касок.
Под фуражками и папахами со скрипом решали уравнение «если большевики побьют Раду, а немцы большевиков, то что будет?», самый сообразительный опередил Федоса буквально на секунду:
— То що ж, Батьку, сюды нимець прыйде?
— Вот именно. И я уже язык стер объяснять, что опираться они будут на колонистов. В особенности на обиженных.
Толпа загомонила, обсуждая столь погану справу. Щусь дернул ноздрями и промолчал, не отрывая от меня тяжелого взгляда.
— Ладно, хлопцы, пошли разбираться, что у вас в товариществе не так.
Коммун, или как мы их предпочитали называть, товариществ по обработке земли, рядом только с Гуляй-Полем основали шесть, а уж сколько их выросло по району! В отличие от соратников по группе анархистов, топивших за максимальное обобществление вплоть до личного имущества, я довольно хорошо знал, что для такого нужны мотивированные по самый край люди. И то, многие проекты, начатые энтузиастами, все равно скатывались в дрязги — хотя бы от непривычки жить бок о бок.
Потому везде, где можно, я давил на постепенное привыкание — сперва общий труд и тот инвентарь, который не потянуть в одиночку, а уж потом можно и дальше двигаться. А в идеале — вообще кооператив из самостоятельных хозяйств. Но для этого у нас слишком много малоимущих, а хозяева крепких подворий не очень-то горели желанием идти в товарищества.
Наши коммуны очень сильно зависели от качества управления и, как ни странно, численности. Когда в поместье, где раньше работало двадцать батраков да полсотни сезонников, возникало товарищество человек в двести (незаможников-то много), товарность неизбежно падала.
Хотя бы потому, что люди дорвались до сытой жизни без эксплуатации.
Это поденщиков можно было кормить абы как и выжимать все соки, а тут извини-подвинься, не для того революцию делали.
И никакой помещичий сельхозинвентарь, никакой реквизированный скот тут помочь не могли — двести щедрых паек всегда больше, чем семьдесят скудных.
С помощью наших агрономов и ветеринаров еще летом начали писать первые инструкции, сейчас их печатали везде, где можно (Гашек обещал к февралю запустить типографию, тогда станет совсем хорошо), но когда этот камень сдвинется…
Еще очень сильно играла культура, причем не только производства. Пахота-сев и все остальное ладно, многие сами гнули спины в поместьях и технологии представляли, но как все это организовать без зверя-управляющего, на одной сознательности? Забавно, но лучшие результаты показывали две колонии, во главе которых встали бывшие хуторяне.
Да, нашлись среди кулаков, помещиков и колонистов такие, кто сразу понял, что времена изменились, что лучше не переть грудью на цунами, а влиться в общий поток. Что характерно, именно к этим двоим у селян претензий почти не имелось.
А вот худшими стали коммуны, где предпочли оставить села и деревни и въехать всем табором в бывшие помещичьи имения, вместо того, чтобы организовать там школу или сельхозучилище. Даже в мое время, после грандиозной урбанизации и нескольких поколений, выросших в городах, любое общежитие давало кучу проблем, от мелких бытовых конфликтов на кухне до глобальных, в которые втягивались все проживающие. А уж тут, когда под одну крышу собирали ранее живших только по хатам, да еще порой с застарелыми счетами…
Добавить к этому, так сказать, неумение жить в новой обстановке — селянам ничего не стоило вколотить гвоздь в комод красного дерева, раздербанить сервиз кузнецовского фарфора или употребить гардины на новую юбку. Как писали классики, «Можно поселить их в самых современных спектроглассовых домах и научить их ионным процедурам, и все равно по вечерам они будут собираться на кухне, резаться в карты и ржать над соседом, которого лупит жена». Может, не так резко, все-таки есть разница между средневековьем и ХХ веком, но принцип тот же, людей надо долго и упорно воспитывать.
В этом я в очередной раз убедился, когда вместе со Щусем, Белашем и агрономом Карпинским, полноватым брюнетом, одним из тех, кто писал инструкции летом, добрался до коммуны в полуверсте от села.
Настроение испортилось сразу же при входе в товарищество — на переднем дворе бросили абы как две телеги, а прямо у крыльца с колоннами сиротинился усыпанный снегом буккер, перенятый от колонистов запашник с сеялкой.
— Сил не хватило до сарая дотащить? — показал я на него рукой.
— Та що йому станеться, вин же зализный, — все так же благодушно отмахнулся Щусь, а вот агроном крякнул и насупился.
— Железный, говоришь? А что, у коммунаров железо не ржавеет, а, Федос?
Видно, Щусь почуял общее неодобрение и так же легко согласился:
— Маеш рацию, Нестор. Зараз прыберемо.
Вестибюль живо напомнил Английский клуб, занятый анархистами, и не одному мне, Сидор Лютый неодобрительно пробурчал:
— Бруд, як тоди, у Катерынославський федерации.