Страница 2255 из 2296
— Значит, не я один такой, меченный. Ну да ладно. Тут, на этих Островах, два из трех бугров — мои земели, земляки. Один из них, Пача. Погоняло у него такое, двойное — и фамилия Пачин, и всегда по жизни умудряется вымараться, выпачкаться. Вот он родом из самого города, и до последней отсидки бригадирствовал у центровых, но, по итогам одной из разборок, был ими слит ментам… Но не сдан своими, а пущен как паровоз в одном из нехороших дел с рэкетом депутата облсовета, что сам крышевал коммерсов. Взял парень всю вину на одного себя, прикрыв остальных, Но бригадские его грели всё время — и во время следствия, и, тем более, на зоне. Получил за всё про всё, как и я, пятнашку, отсидев её от звонка и до звонка, и выйдя на свободу по звонку в шестнадцатом году ранней весной, уже с тубиком, в возрасте сорока лет. Общество его решение завязать восприняло нормально, паханы разумно рассудили, что с таким диагнозом нужно не форсить, а уже готовится к свиданию у врат ада с местными смотрюгами.
Но он, на удивление, огромное — и его самого, и всех тех, кто помогал ему все эти последние месяцы, не загнулся в установленные лепилами сроки. А, живя на природе, чуть пришел в себя, ожил, даже, по своим собственным словам, за грибами и ягодой в лес стал выходить.
Это случилось уже в самом начале осени. Перезимовав там же, на таёжной сибирской заимке, что стояла километрах в четырехстах от города, поохотившись, самостоятельно, без присмотра особого, походив в течении всей зимы на лыжах, он ожил ещё сильнее. Даже, как чуть попозже признался, даже дрова себе мог колоть, но это уже после Нового Года. И, когда к нему в самом конце снежного периода привезли доктора, у которого он наблюдался по выходу, тот просто не поверил увиденному. Хоть и смотрел на всё своими личными зенками.
Увозя того назад в город, строжайшим образом запретили обо всем этом даже упоминать — так как родня того депутатика сдуру объявила его своим кровником. С чего это так? А я, что, разве не сказал? Кавказцы они были, чеченцы, что сдрыснули из своих гор в самом начале Дудаевской диктатуры, ещё в январе девяносто второго. И тайна сия о том, что Пача ожил, продержалась практически год, а вскрылась в один и тот же день, сразу после праздника, первого января восемнадцатого, он тогда узнал об этом дрянном известии, и, в тот же день, но немного позднее, провалился сюда.
Когда утром ему по рации сообщили о таком деле, тот перечистил все наличное оружие, и уже начал готовить позиции под оборону, отправив своего хоря дальше в тайгу, схоронится. Привык он к той девахе за год совместного проживания — а там была ещё одна заимка, но только совсем маленькая, три на четыре метра сруб, но с печкой и своим собственным внутренним колодцем — незамерзайкой. А сам решил принимать бой — так как нохчи опередили помощь, что выделила бригада, почти на два часа бега на снегоходах. Но не довелось ему подсократить выводок чёрных — вдруг выдернуло его сюда, в этот бред. Это случилось в тот самый момент, как он со всем своим огнестрелом и вещмешком, в который сложил всё личное и необходимое на случай срочного отступления — подошел к первой позиции.
Ну, а оказавшись тут, благодаря прочитанным за все эти годы разным развлекательным книжонкам, сообразил — что это, да какое оно, особенно прочитав тот текст, что пришел ему в полдень.
— И, куда он попал? На какой островок?
— Да на вот этот же и вывалился, где мы с тобой сейчас калякаем за жизнь.
— Ну и как повернулось дело дальше?
— Как я понимаю, все мы, кто попал сюда, на эти долбанные Острова, все свое развитие проводили примерно одинаково. Правильно?
— В принципе — да.
— Вот и у нас все прошло в одной струе. Пача, в первый день, найдя уже чуть под вечер за холмом привычный ему сруб-заимку, сунулся сдуру туда, даже не осмотревшись заранее. Но хорошо, что калаш всё время держал при себе — и, когда «хозяин тайги», местной, конечно, ринулся к нему на разборки, погасил того буквально с десятка одиночных. Ему здорово повезло, что автомат был под семёрку, а не с плюхалкой — пятёркой. Обшмонав по-бырому домишку, и немного прих… балдев от найденного, перетащил в него свой скарб, и устроился на ночь. А утром, как чуть рассвело, понесло его непонятно что снова на берег, туда, где он сам тут оказался — и, по приходу, встретил там меня. Охреневшего от всего произошедшего в тот краткий миг с человеком. Хотя? Какой я после всего прожитого и сделанного — человек? Так, зверь дикий в людском обличье.
Ну ладно, каятся по жизни не привык, да и не положено мне это дело гнилое.
Вторым бугром тут прописался Вояка — лейт взводный, что во время первой Чеченской кампании, отбив со своим взводом несколько своих раненных, а потом взятых в плен, увидев, как и я, что с ними сделали горные козлы, дал команду — пленных не брать. Всё было бы нормально — в то время на их отсутствие внимание не обращали. Но всё это какая-то сука сдала, и раскрутили парня по полной. А так как он тоже из наших, Курганских, то, по выходу, присмотревшись вначале, доверили старшие, уже нынешние, а не те, еще первые её руководители, ему боевое крыло группировки. Несколько лет он там позверствовал, в основном против кавказцев всех мастей, и, как и все остальные, провалился вот сюда, в тропики Забытых Островов.
— Ну а остальные люди у вас что из себя представляют? И сколько их?
— Сколько? Мужского рода — вместе со мной, полтора десятка. А что? Да ничего. Почти ничего — урки, мужиками по масти вообще не положено их называть, так что просто — урки. Большая половина — выходцы из самых разных наёмников да бывших контрактников, не сложившие свои головы неизвестно где, а вернувшись на родину, и попавшие в жернова продажного закона. Ну а по выходу? Кто успел уже наделать делов, а кто, решив завязать, пытались найти работу, но все, в итоге, оказались во все том же, уголовном мире. Только не за решеткой, а уже на свободе. Тут — многие пытались качать свои права, но у Пачи да Вояки среди нас оказалось несколько тех, кто с ними делал дела. Так что резвых поприжали, указав им соответствующее ситуации место. Ну это было давно, ещё в самом начале.
— А вы не сказали об остальных?