Страница 186 из 2296
Голик и Задов специально навели справки через своих зафронтовых агентов — у белых и красных ситуация как бы не хуже. Эпидемия сперва жахнула по Таманской армии, от нее перескочила в Ставрополь, Астрахань и Царицын и дальше по Волге. Резко выросшая за лето Добровольческая армия тонула в проблемах с нехваткой продовольствия, фуража, обуви и теплой одежды. Неудивительно, что тиф выкашивал полки и дивизии.
Голова моя постепенно приходила в норму, военные дела тянули Вдовиченко и Белаш, милицию и общественный порядок — Савва и тот самый большевик Петр по фамилии Хвыля. На селе у Саввы все получалось замечательно, а вот в больших городах он не ориентировался — трудно человеку, выросшему в деревне, управляться в городе. Вот и подобрали ему напарника.
Заработал Культпросвет, все больше принимая на себя функции не только образовательные, но и политические — там преобладание анархистов особенно заметно. Вообще, у наших организаций и частей зачастую очень разные физиономии. В Юзовском корпусе, где воевало множество шахтеров, сильны коммунисты. В Екатеринославский влились бывшие гайдамаки, и за ним приходится смотреть в оба, как бы не выкинули фортель. Мариупольский корпус анархический, Харьковский — ни нашим, ни вашим, кавдивизия Миронова тоже, но работу Культпросвет там ведет.
Крат набрал себе в помощь нескольких ушлых ребят из бывших приказчиков и создал почти настоящий отдел снабжения, но в последнее время все чаще ныл, что у нас кончаются запасы и как бы не оказаться в том же положении, что и Добровольческая армия. Но хлопцы Голика поймали трех его сотрудников за перепродажами медикаментов и муки, после чего Крат выплеснул на них все свое негодование и сдал в суд. А суд без лишних разговоров приговорил к расстрелу. Вот не валяйся я в больнице, успел бы вмешаться — штрафной роте лишние люди не помешают, — но их весьма оперативно грохнули.
Ковырялся я во взаимоотношениях Совета и Управы, которую, по моему настоянию, разгонять не стали, просто выпихнули из нее наиболее одиозных личностей. Блюстители чистоты анархистской идеи и на Совет посматривали настороженно, а уж на Управу тем более и часто этим тыкали мне в нос. Но постепенно стало ясно, что несмотря на революционность членов Совета, в городском хозяйстве они понимают очень немного и без помощи опытных людей город просто скатится в разруху.
А опытных людей у нас все больше и больше — бегут от ЧеКи те, кого считают «буржуями» и «представителями эксплуататорских классов». Инженеры, врачи, архитекторы, профессура, техники — прослышали, что у нас тут спокойно и не голодно. А вот настоящие буржуи не особо рвутся. Нет, поначалу был наплыв, но сплыл — они же сразу полезли спекуляциями заниматься, чуть ли не целую биржу развернули, вот их и разогнали. Куда они дальше делись — не знаю, может, в Ростов, к добровольцам.
Только город уже трещит по швам, а наплыв наверняка увеличится — Красный террор никого не щадит, рубят с плеча. Потом рыдать будут горючими слезами, что нет специалистов, начнут вузы десятками создавать, а преподавателей тоже нет, пойдут выпуски недоучек. Что такой может на производстве сделать? Да только накосячить по мелочи или по крупному, но нельзя же «наших, советских инженеров» обвинять в провалах? Выищут «вредителей» из числа старых спецов и второй раз выстрелят себе в ногу.
Примерно это я пытался втолковать Артему, когда он потребовал выселять буржуазный элемент.
— В концлагеря, что ли?
— А хоть бы и в концлагеря!
— С какого хрена, позвольте полюбопытствовать?
— С такого, — набычился Артем, — что эти буржуазные подпевалы разлагающе действуют на трудящихся и создают питательную среду для заговоров!
— Вот скажи ты мне, товарищ дорогой, учение Маркса верно? — вкрадчиво поинтересовался я, потому как не помнил, успел Ленин сказать, что оно всесильно, или нет.
— Верно! — отрезал Артем.
— И никакое буржуазное учение ему в подметки не годится, так?
— Так, — Артем прищурился, подозревая с моей стороны каверзу и тут же ее дождался.
— А тогда какого хрена вы боитесь буржуазных подпевал?
Ох, как он взвился! И языки у образованных подвешены лучше, и речи у них сладкие, и льются гладко… Только непонятно, почему товарищ Сергеев, сам из студентов ИВТУ, и другие большевики, из которых хватает с университетским образованием, не могут ничего говорунам противопоставить? А насчет заговоров… Не могу сказать, что большой знаток истории органов госбезопасности, но у меня сложилось твердое впечатление, что ВЧК-ОГПУ в основном использовалось как инструмент террора и для борьбы за власть. Попытался вспомнить громкие дела с настоящими заговорами — только «Трест» и «Синдикат» на ум пришли, да они наполовину из чекистов и подставных лиц состояли. А все прочее — липовый шпионаж, промпартии всякие, право-левацкие подпольные организации и ты ды. Такое впечатление, что после смерти Дзержинского все пошло вразнос, Менжинский сам помер, а трех следующих наркомов пришлось стрелять.
Еще я пенял Артему за Белгород — товарищ Троцкий походя приказал занять город, до недавнего времени входивший в Харьковскую губернию Украинской державы. Так-то мне без разницы, я не свидомый, чтобы хотелки свои распространять на половину Белоруссии, Дон, Кубань и Зеленый клин на Дальнем Востоке, но без уведомления союзника о намерениях это выглядело совсем некомильфо. Эдак товарищ наркомвоен и Харьков походя решит прихватить.
Спор наш прервал развеселый наигрыш гармошки — личная сотня, по совместительству охрана штаба и персоны командарма, то есть меня, развлекалась под окнами:
Ще нэ вмэр старик Кропоткин,
Мы стоим к плечу плечо.
Перед боем выпьем водки
Иль чего-нибудь ещё!
Пулемëт трещит у брода,
В небе зарево виднО.
Или смерть, или свобода —
Нам бы что-нибудь одно!
— Вот, вот оно, мелкобуржуазное разложение, — буркнул Сергеев.
— В чем же? Бойцы на отдыхе, поют песни.
— Пьянство!
— Вот уж нет, глянь сам, все трезвые. С этим у нас строго, на походе ни-ни. Кстати, ты сам водку пьешь?
— Ну… бывает.
— Тогда вообще не понял, в чем претензия.
Артем махнул рукой и вышел. А я приоткрыл окно и рыкнул в парк при больнице, чтоб хлопцы не тревожили пациентов. Внизу радостно завопили «О, Батько целый!», но тут же стихли. Молодежь, самому старшему лет двадцать…