Страница 163 из 2296
— А кого отправили?
— Нашлись, из числа служивших в артиллерии, слава богу, а то ведь пришлось бы гнать вашего прапорщика или самому лезть. Кстати, вы не давали распоряжений, сколько можно израсходовать снарядов?
Еще когда мы только-только захватили батарею, пришлось решать, как с ней поступить дальше. Пантелей буквально задушил собственную песню — таскать тяжелые орудия можно, но лучше этого не делать. И ладно, что на каждое требуется упряжка из восьми лошадей, но все равно медленно-медленно, поскольку французы втюхали Российской императорской армии модель без рессорного хода. А у нас война маневренная, тачаночная, скорость передвижения войск есть основной фактор нашей тактики. Как ни душила жаба, как ни стенал Белочуб, решили отстрелять боезапас до железки и загнать гаубицы обратно в парк, сняв на всякий случай замки. Вот я не думал ни секунды:
— Да хоть все!
Задребезжал переносной телефон, Скабичевский, не выпуская из руки в перчатке дымящуюся папиросу, схватил трубку:
— Да! Цель вторая, влево два-ноль, недолет сто — принял!.
Быстро черкнув в своих бумагах и сделав отметку на карте, крикнул в приоткрытый полог:
— Господин прапорщик!
Стоявший у палатки Белочуб закатил глаза под лоб, но отреагировал:
— Слушаю!
— Всем орудиям: влево ноль-пять, зарядить. Основному: прицел плюс два, три снаряда очередь, плюс одно деление на выстрел — огонь.
Паня козырнул и побежал к орудиям, почти сразу рявкнула гаубица.
Немцев накрыли вторым снарядом, на что капитан плотоядно усмехнулся:
— Знай наших! Если наблюдателя с колокольни не собьют, все посылочки доставим получателю!
И пошла работа — он отмечал разрывы, вносил поправки, успевал прикуривать новые папиросы и совсем не обращал внимания на остальное. Любо-дорого смотреть — человек с головой ушел в любимое дело.
Бухали гаубицы, дребезжал телефон, Пантелей носился туда-сюда от Скабичевского к орудиям, но через полчаса наблюдатель доложил, что от немцев к мосту движется группа под белым флагом.
— Знаете ли, — удовлетворенно пыхнул табачным дымом Скабичевский, — как мы им две батареи накрыли, так сразу переговариваться возжелали.
Парламентеры дули щеки, обер-лейтенант на голубом глазу заявил, что немецкие батареи прекратили огонь исключительно из соображений гуманизма, дабы не разрушать город. От такой заявы даже депутат Мюллер несколько офигел, но Вдовиченко скучающим голосом сообщил, что мост заминирован и взлетит на воздух, если хоть один эшелон попробует его перейти. Немцы кобенились, но сдулись после нашей демонстрации — мы дали им десять минут на укрытие личного состава, после чего Скабичевский с немалым удовольствием разнес последнюю, третью батарею немцев. Жаль, конечно, что орудия нам не достались, но что делать.
Не солоно хлебавши, парламентеры умелись. Не знаю, сколько бы они еще думали, но от Синельникова подошел бронепоезд «Анархия», с которым мы держали «обходную» телеграфную связь через Александровск, Пологи и Чаплино. Первые же снаряды с него сподвигли генерала фон Верница принять наши условия.
Принимать немцев остались Вдовиченко с Белашом, а я отправился проверить, что там с орудиями, и возле артпарка застал не только Белочуба, но и Скабичевского.
— Я уж думал, вы давным-давно отбыли, неужто решили с нами остаться?
— Вот уж дудки, господин командующий! — мотнул головой капитан — Привык, знаете ли, всякое дело до конца доводить. Вот сдам орудия в парк, сделаю вам ручкой и адью, до встречи на полях сражений.
— Жаль, искренне говорю, жаль. Сидор, дай-ка саквояж!
Лютый подал кожаную сумку из тачанки.
— Вот, Пал Палыч, возьмите.
Я протянул капитану несколько золотых монет, но его реакция меня обескуражила, Скабичевский прямо вызверился:
— Да пошел ты нахрен, господин командующий! Я с германцем не за деньги воюю!
— Вы не так поняли, Пал Палыч. Это ни в коем случае не плата, это вам на дорогу. Времена, сами знаете, непростые, в пути пригодятся. Берите, берите, не кобеньтесь, как немцы.
— Может, вы мне еще и кузовок с едой на дорожку спроворите?
— Почему бы и нет, хорошему человеку не жалко. Может, передумаете, а? Нам артиллеристы ой как нужны.
— Нет уж, — расслабился и сгреб монеты Скабичевский. — Странный вы человек, Нестор Иванович, другой бы давно меня пристрелил и дело с концом.
Двое суток, пока частями разоружали и переправляли эшелоны дивизии, оставив традиционные десяток винтовок и пол-ящика патронов на вагон для самообороны, «Анархия» гуляла по путям, неприветливо шевеля стволами орудий.
Наконец, генерал Верниц погрузил в офицерский вагон свои «вильгельмовские» усы и общее недовольство (чем живо напомнил мне полковника Швейцербата, немецкого коменданта Таганрога) и убыл в фатерлянд, оставив нам на съедение двадцать офицеров и пятнадцать унтеров второго батальоне 71-го полка, которых немедля определили в опустевшие арестантские роты.
В пять вечера, когда солнце уже свалилось за горизонт, из мрака за Амурским мостом с ревом выполз бронепоезд, разбрызгивая из поддувала красные и золотые кометы. Прогрохотав по фермам, он с гвалтом, стуком, грохотом вполз под станционный семафор, еще раз дико заревел и по лязгающим стрелкам свернул с главного хода на запасные пути Екатерининской дороги.
Наши бронеплощадки на фоне отбитого «Сечевика» смотрелись бедными роственниками, а на фоне этого монстра уж и не знаю как. Три броневагона закованы в зеленоватую броню до самых верхушек рельсов, два орудия молча таращились черными дулами вперед и назад, граненая глыба паровоза тихо с урчанием выбрасывала искры на шпалы. Из открытых бойниц торчали тупые рыла пулеметов и сочились тонкие струйки пара.
Злобно просипев и громыхнув буферами, бепо остановился, скрипнула бронедверь паровоза, открыв взглядам освещенное красным заревом нутро, по лесенке вниз ловко скатился высокий человек, с ног до головы закованный в черную кожу.
— Федос!
— Нестор!
Мы влипли в объятья и долго не могли оторваться — набежали остальные, куча-мала росла и прыгала, радостно вопя, так что до Евгена Полонского дело дошло не сразу, но его тоже облапили со всех сторон — наш ведь, свой!
Команду бронепоезда, почти исключительно моряков, расхватали встретившие знакомых наши матросики и утащили к себе, праздновать встречу. А мы, чтобы не ходить далеко, устроились на вокзале.