Страница 129 из 2296
Практика создания партизанского очага
Июль 1918, Екатеринославская губерния
Глухо и скрипуче первым выдавил Белаш:
— Арестован.
— Так он же вартовый? — ахнул я. — Или ушел из варты?
— Не ушел, мы его старались в наказные продвинуть, — куда-то в стол ответил Голик, — а тут ты приехал.
— Не понял?
— Гетманцы перепугались, засуетились, а тут им кто-то донес, что ты с Саввой встречался… — виноватым голосом выдал Задов.
— Та-ак… Где он и что ему грозит?
— Увезли в Покровское, в худшем случае… — замялся Голик, но собрался и закончил: — … в худшем случае повесят.
— А в лучшем, надо думать, расстреляют, — кулаки мои непроизвольно сжались.
Вот ведь, Савва мне родной брат только номинально, сознание у меня XXI века, а тело все равно реагирует.
— Кого еще с ним взяли?
— С ним никого, да только в Покровске десятка три арестантов из наших или сочувствующих.
— А кто выдал, известно?
— У нас на подозрении шесть человек: четверо из кулаков, поп и учитель.
— Та перестриляты их усих та й край! — решительно бахнул Лютый. — Мабуть, ти ж, хто жыдивску роту пидбыв!
Большинство ообрительно угукнуло или кивнуло, один только Белаш отрицательно покрутил головой, да Голик промолчал. Я попытался донести товарищам мысль, что «ответка по площадям» решение скверное, да к тому же, преждевременное — а ну как мы Савву вытащим? — но столкнулся с тяжелым непониманием.
— Зря, Нестор, нельзя с такими миндальничать, — возражал Задов, — они ведь и других выдать могут. А если мы шпионов не накажем, их только больше станет.
Спорили долго, до хрипоты, мои призывы к гуманизму бились, как об стену горох. Не помогали и ссылки на учение анархизма, на скатывание во властнические методы, на необходимость не раскалывать, а собирать сельское общество в единое целое.
Выручил Белаш. Он порылся в своем портфеле (Виктор конспирировался под счетовода) и вытащил потрепанную на сгибах газету «Державный вестник».
— На, вслух давай! — сунул ее Задову. — Вот от сих до сих.
Лева нудным голосом зачитал правительственное сообщение о принятом пару недель назад коротеньком законе «О передаче хлеба урожая 1918 года в распоряжение Украинской державы». Гетман вводил самую настоящую продразверстку и госмонополию, весь хлеб (включая рожь, пшеницу, просо, гречиху, чечевицу, фасоль, горох, кукурузу, ячмень, овес, муку, отруби, крупу, не позабыли даже конопляное семя и разные жмыхи), кроме определенного запаса на пропитание и хозяйствование владельца, подлежал сдаче.
«Твердые» цены, как обычно, подразумевались ниже рыночных, уклонившимся от добровольной сдачи грозила «реквизиция с уменьшением твердых цен на 13%». А в случае нахождения спрятанных запасов — реквизиция «с уменьшением твердых цен на 50%».
Задов дочитал до уголовной ответственности и задумался, просчитывая ситуацию, но Голик опередил:
— Я же говорил! Как начнут отбирать зерно, эти люди побегут к нам!
— Навищо нам таке щастя?
— Затем, что мы станем чуточку сильнее, а наши враги — чуточку слабее. Пусть бегут к нам, а не к врагам.
Большинство собравшихся происходили из селян, привыкших к труду на земле и очень не любивших, когда выращенное отбирает чужой дядя, отчего сугубо практический аргумент Белаша возымел действие.
На всех, кроме Лютого:
— Все одно прыстрелыты!
— Перестрелять всегда успеем, — умерил я пыл соратника. — Нам важнее показать, что возмездие за такое, во-первых, неотвратимо, а во-вторых, справедливо, а не всех под одну гребенку. Поэтому поступить предлагаю так: Виктор займется налетом на Покровское, а вы двое…
Ничего нового я не изобрел, просто взял старенькую идею проверки. Голик и Задов всем шестерым подозреваемым подкинут информацию о «сборе штаба Махно», причем место сбора будет в каждом случае разным, а дальше останется только наблюдать, куда двинутся гетманцы. Ну и наказать предателя — выпороть прилюдно или расстрелять, в зависмости от того, успеем мы Савву спасти или нет.
— Да, это хорошо, — задумчиво покивал Голик. — А то что-то многие в шпионы и провокаторы подались.
— Кто именно, знаешь?
— Из гуляй-польцев Коростелев, Сопляк…
— Это который еще при царе шпионил?
— Тот самый. Леймонский-младший, что взводом в еврейской роте командовал, и другие. Вот всех и припугнем, а кое-кого и перевербуем.
Налет на Покровское, для которого мы собрали все окрестные отряды, подчинившиеся и неподчинившиеся, прошел неплохо — мы во многом повторили предыдущий успех, тем более, что в этот раз нам требовалось не уничтожить гарнизон, а только разгромить бывший волостной полицейский участок, где держали арестованных.
Просачивались под видом крестьян, батраков и колонистов. Пятеро вартовых, решивших на въезде обыскать воз с сеном, получили тупыми тяжелыми предметами по головам, всех шустро повязали и затолкали под духмяную траву. Еще один патруль имел неосторожность нарваться на Лютого:
— Ану, стий!
— Пропустить, пане вартовый! — запричитал Сидор.
— Чого я повынен тебе видпускаты?
— То именыны в мене, пане вартовый! — Лютый полез в торбу и показал горлышко пляшки с первачом.
— Именыны… — задумчиво протянул наказной, переглянувшись с остальными, те усиленно закивали.
— Ага, зараз! — Лютый вытащил и расстелил на ближайшей приступочке тряпицу, выставил на нее бутыль (вартовые дружно сглотнули), краюху хлеба, шмат белоснежного сала, пучок зеленого лука, свежий репчатый, чесночок…
— Петро, швыдко за стаканчыкамы! — показал наказной на ближайший дом.
— Зараз! — и через пару минут мутноватая жидкость щедро полилась из бутылки в стакан, кружку и рюмку с отбитой ножкой.
— Ну, будьмо! — опрокинул кружку наказной, и Сидор тут же наполнил ее снова. — А що ты не пьеш?
— Та жинка, хай ий грець! Як унюхае — хоч святых выносы!
— А ты цыбулькой, цыбулькой заидай, — заржал один из стражников. — Або часником.
Его поддержали остальные, Лютый со страдальческим видом выпил пол-рюмки, закусил луком, налил всем по новой…
Праздник закончился довольно быстро — минут через пятнадцать вартовое панство укушалось.
— Ось добрый первач, навить ногы не ходять… — удивился наказный, лишился чувств и был погружен в подъехавшую телегу.
Примерно так же закончили нести службу и двое вартовых у дверей участка, разве что пили они потихоньку, отворачиваясь от входа и окон.
— Ну, Сидор, давай!