Страница 104 из 2296
Оставив в каморке бессознательное тело, братья выбрались наружу и заспешили к путевому семафору — оба знали, что у него притормаживают все поезда. В летней ночи сноп вылетающих из трубы паровоза искр виден издали, а звук слышен еще дальше, и уже через полчаса, когда на станции еще не поднялась суматоха из-за побега, мимо почухал товарняк. Пашка ловко запрыгнул на подножку и затащил бежавшего рядом Максима. Братья переглянулись, устроились насколько можно удобно и задремали.
Поезд неспешно катил мимо Волочка, Спирово и Лихославля, но еще до рассвета втянулся в пригороды Твери.
Спрыгнув задолго до станции, братья привели себя, насколько это возможно, в порядок и двинулись выправлять плацкарты до Москвы.
За паровозным депо перешли пути, дотолкались до вокзала сквозь негустую кучу мужиков и баб с мешками. В кассе Пашка широким жестом купил два билета.
— Поесть бы чего, живот тянет, — запихнул он картонки поглубже в карман.
— На площади наверняка трактир есть, — подтянул ремень тоже оголодавший брат.
Однако, на площади творилось странное: вооруженные красногвардейцы конвоировали трех арестантов, подталкивая прикладами к ближайшей от круглой колоннады вокзала стенке. За ними шла, быстро увеличиваясь в числе, толпа народа.
Прислонив троицу к стенке красного кирпича, солдаты построились напротив, а их командир, в такой же кожаной куртке, как у чернявого, вскочил на невысокую приступку. Порывшись в карманах, он вытащил сложенный лист бумаги, развернул его, откашлялся и начал:
— Граждане! Тверская губернская чрезвычайная комиссия постановила: граждан Станислава Михайловича Охрановича, Иосифа Ивановича Саллогубова и Николая Григорьевича Богданова-Краснолуцкого за шулерское обыгрывание в карты бывшего председателя земельного отдела Тверского Губсовдепа Белова — расстрелять.
Бабы в толпе заохали, а человек в кожанке свернул листок, подошел к шеренге и скомандовал:
— К бою! Целься!
И, убедившись, что все стволы направлены на стоявших у стенки, выкрикнул:
— Огонь!
От залпа с крыши вокзала и куполов Александро-Невского храма взвились и заорали десятки птиц, а трое у стены мягко завалились на землю. Командир подошел к ним, потрогал носком сапога и негромко распорядился подогнать линейку для вывоза тел.
— Круто берет ваша власть, — снова пробормотал Розга и потянул старшего брата за собой, подальше от чекистов
В поезде, набитом теми самыми мужиками и бабами с мешками, братья сели голова к голове:
— Че делать-то будем, Паша? Работы, небось, и в Москве нет…
— Ничего, на первое время у меня бабки есть.
— А если эти, продотрядовцы про нас телеграмму дали?
Пашка сморщил нос:
— Не думаю, они же питерские, да и ты им питерским представлялся. Вряд ли они сразу побегут в ЧеКу, сперва хавки нагребут, а уж потом…
— Да какая разница, сейчас или потом!
— Большая, Максим, большая. Мы за это время перекрестимся.
— Чего?
— Сменим имя и фамилию, новые документы выправим.
Максим откинулся к дощатой стенке и замолчал, но буквально через минуту ожил, заметив у попутчика торчащую из кармана газету:
— Гражданин, можно газетку почитать?
Попутчик оглядел его из-под кустистых бровей, неразборчиво буркнул и протянул газету, в которую Максим тут же жадно уткнулся. Он шуршал листами, переходя со страницы на страницу и вдруг замер. Пихнув брата локтем в бок, он показал пальцем заметку — «13 июня арестованы пятьдесят шесть так называемых „фабричных уполномоченных“ по делу о саботаже на московских заводах и фабриках».
— Твои, что ли? — нахмурился Павел, брат молча кивнул.
Он читал еще и еще, наконец, добрался до официоза на первой странице, и все повторилось — замер, пихнул и показал.
— Н-да, круто взяли, — только и сказал брат, прочитав уведомление о перевыборах всех Советов, к которым не будут допущены меньшевики и эсеры.
Заодно большевики выперли всю оппозицию из ВЦИКа, оставшись в тесной компании с левыми эсерами — но Паше до этого уже не было никакого дела. Пусть там, наверху, разбираются сами, а у них своих забот хватает. Он беспечно улыбнулся брату:
— Ничего, июнь у нас поганый выдался, июль получше будет.